[spoiler]

Пре­по­доб­ный Ма­ка­рий Жел­то­вод­ский, Ун­жен­ский ро­дил­ся в 1349 го­ду в Ниж­нем Нов­го­ро­де в се­мье бла­го­че­сти­вых ро­ди­те­лей. В две­на­дцать лет он тай­но ушел от ро­ди­те­лей и при­нял ино­че­ский по­стриг в Ни­же­го­род­ской Пе­чер­ской оби­те­ли от свя­то­го Ди­о­ни­сия (впо­след­ствии ар­хи­епи­ско­па Суз­даль­ско­го; † 1385; па­мять 26 июня). Со всем пы­лом юно­ше­ской ду­ши он от­дал­ся де­лу спа­се­ния: стро­жай­ший пост и точ­ное ис­пол­не­ние ино­че­ских пра­вил от­ли­ча­ли его пе­ред все­ми бра­ти­я­ми.

Толь­ко через три го­да ро­ди­те­ли пре­по­доб­но­го Ма­ка­рия узна­ли, ку­да он скрыл­ся. Отец при­шел к нему и слез­но умо­лял сы­на лишь о том, чтобы он вы­шел по­ви­дать­ся с ним. Пре­по­доб­ный Ма­ка­рий раз­го­ва­ри­вал с от­цом через сте­ну и ска­зал, что уви­дит­ся с ним в бу­ду­щей жиз­ни. «Про­тя­ни мне, по край­ней ме­ре, свою ру­ку», – про­сил отец. Сын ис­пол­нил эту ма­лую прось­бу, а отец, по­це­ло­вав про­тя­ну­тую ру­ку сы­на, воз­вра­тил­ся до­мой. Тя­го­тясь сла­вой, сми­рен­ный Ма­ка­рий уда­лил­ся на бе­рег ре­ки Вол­ги и под­ви­зал­ся здесь в пе­ще­ре близ озе­ра Жел­тые во­ды. Здесь он твер­дым воз­дер­жа­ни­ем и тер­пе­ни­ем пре­одоле­вал брань вра­га спа­се­ния. К пре­по­доб­но­му Ма­ка­рию со­бра­лись лю­би­те­ли без­мол­вия, и в 1435 го­ду он устро­ил для них оби­тель во Имя Пре­свя­той Тро­и­цы. Здесь он на­чал про­по­ве­до­вать хри­сти­ан­ство окрест­ным че­ре­ми­сам и чу­ва­шам и кре­стил ма­го­ме­тан и языч­ни­ков в озе­ре, по­лу­чив­шем на­зва­ние Свя­то­го. Ко­гда в 1439 го­ду ка­зан­ские та­та­ры ра­зо­ри­ли оби­тель, пре­по­доб­но­го Ма­ка­рия взя­ли в плен. Из по­чте­ния к его бла­го­че­стию и бла­го­тво­ри­тель­ной люб­ви хан от­пу­стил свя­то­го из пле­на и вме­сте с ним осво­бо­дил до 400 хри­сти­ан. Но с пре­по­доб­но­го Ма­ка­рия взя­ли сло­во не се­лить­ся при Жел­том озе­ре. Пре­по­доб­ный Ма­ка­рий с че­стью по­хо­ро­нил из­би­ен­ных в его оби­те­ли и от­пра­вил­ся за 240 верст в Га­лич­ские края. Во вре­мя это­го пе­ре­се­ле­ния все пут­ни­ки, по мо­лит­вам пре­по­доб­но­го, пи­та­лись чу­дес­ным об­ра­зом. Дой­дя до го­ро­да Ун­жа, пре­по­доб­ный Ма­ка­рий по­ста­вил в 15 вер­стах от го­ро­да на бе­ре­гу озе­ра Ун­жа крест и по­стро­ил кел­лию. Здесь он ос­но­вал но­вую оби­тель. На пя­том го­ду сво­ей жиз­ни в Ун­же пре­по­доб­ный Ма­ка­рий за­бо­лел и пре­ста­вил­ся в воз­расте 95 лет.

Еще при жиз­ни пре­по­доб­ный Ма­ка­рий был на­де­лен бла­го­дат­ным да­ром: он ис­це­лил сле­пую и бес­но­ва­тую де­вуш­ку. По­сле кон­чи­ны пре­по­доб­но­го мно­гие по­лу­ча­ли ис­це­ле­ние от его мо­щей. Ино­ки воз­двиг­ли над его гро­бом храм и уста­но­ви­ли в оби­те­ли об­ще­жи­тие. В 1522 го­ду та­та­ры на­па­ли на Ун­жу и хо­те­ли обо­драть се­реб­ря­ную ра­ку в Ма­ка­ри­е­вой пу­сты­ни, но ослеп­ли и, обе­зу­мев, бро­си­лись бе­жать. Мно­гие из них уто­ну­ли в Ун­же. В 1532 го­ду мо­лит­ва­ми пре­по­доб­но­го Ма­ка­рия спас­ся от та­тар го­род Со­ли­га­лич, и бла­го­дар­ные жи­те­ли устро­и­ли в со­бор­ном хра­ме при­дел в честь свя­то­го. Бо­лее 50 че­ло­век по мо­лит­вам пре­по­доб­но­го Ма­ка­рия по­лу­чи­ли ис­це­ле­ние от тя­же­лых неду­гов, как это уста­но­ви­ла ко­мис­сия, по­слан­ная пат­ри­ар­хом Фила­ре­том 24 июня 1619 го­да.

[/spoiler]

[spoiler]

Угод­ник Бо­жий Ма­ка­рий ро­дил­ся в Ниж­нем Нов­го­ро­де от бла­го­че­сти­вых ро­ди­те­лей. От­ца его зва­ли Ива­ном, мать – Ма­ри­ей. Еще в мла­ден­че­стве Ма­ка­рий удив­лял их: ко­гда зво­ни­ли к утрене, он на­чи­нал бес­по­кой­но во­ро­чать­ся в люль­ке и пла­кать. И на вся­кий цер­ков­ный звон Ма­ка­рий так от­зы­вал­ся, а в про­чее вре­мя мол­чал. Дол­го ро­ди­те­ли не мог­ли по­нять, в чем де­ло, и на­ча­ли бы­ло бес­по­ко­ить­ся, но од­на­жды все раз­ре­ши­лось.

Как-то в празд­ник за­зво­ни­ли в церк­ви, ро­ди­те­ли ста­ли со­би­рать­ся к утрене, а ма­лень­кий Ма­ка­рий, как все­гда, на­чал кри­чать и пла­кать.

«Ес­ли бы он пе­ре­стал пла­кать, – ска­зал отец, – взя­ли бы его с со­бой на служ­бу». Ма­ка­рий сра­зу же успо­ко­ил­ся, а ко­гда его при­нес­ли в цер­ковь, он услы­шал пе­ние пев­чих, за­сме­ял­ся и по­том всю служ­бу ве­се­ло улы­бал­ся ма­те­ри. То­гда ро­ди­те­ли по­ня­ли, по­че­му пла­кал Ма­ка­рий, и с то­го дня ста­ли его но­сить в храм; он каж­дый раз очень ра­до­вал­ся, а ес­ли его остав­ля­ли до­ма, сно­ва на­чи­нал кри­чать и пла­кать. Тут ро­ди­те­ли ура­зу­ме­ли, что на их ре­бен­ке по­чи­ва­ет Бо­жия бла­го­дать.

Ко­гда Ма­ка­рий под­рос, от­да­ли его учить­ся книж­ной гра­мо­те, и в этом де­ле он вско­ро­сти пре­успел так, что пре­вос­хо­дил не толь­ко сверст­ни­ков, но и стар­ших. Он и по­хож был боль­ше на взрос­ло­го, чем на от­ро­ка: несмот­ря на при­род­ную смет­ли­вость и жи­вой ум, по ха­рак­те­ру он был сте­пен­ный и рас­су­ди­тель­ный. Иг­рать с детьми Ма­ка­рий не лю­бил, он тер­пе­ли­во си­дел за кни­га­ми да каж­дый день хо­дил в храм. Все его лю­би­ли, ро­ди­те­ли ра­до­ва­лись о нем и бла­го­да­ри­ли Бо­га.

От­рок Ма­ка­рий услы­шал о мо­на­ше­стве и тай­но ре­шил по­ки­нуть ро­ди­тель­ский дом и уй­ти в мо­на­стырь. Он вы­брал Пе­чер­скую оби­тель, на­хо­див­шу­ю­ся на бе­ре­гу Вол­ги, в трех вер­стах от го­ро­да, и от­пра­вил­ся ту­да. По до­ро­ге ему по­встре­чал­ся ни­щий, оде­тый в об­нос­ки, Ма­ка­рий об­ме­нял­ся с ним одеж­дой и под ви­дом ни­ще­го по­до­шел к мо­на­сты­рю.

От­рок по­же­лал ви­деть ар­хи­манд­ри­та (им был то­гда Ди­о­ни­сий, впо­след­ствии епи­скоп Суз­даль­ский) и по­про­сил­ся в мо­на­хи. На­сто­я­тель, ви­дя юный воз­раст Ма­ка­рия, стал рас­спра­ши­вать, от­ку­да он и кто его ро­ди­те­ли. Ма­ка­рий свое про­ис­хож­де­ние скрыл. На­звал­ся жи­те­лем дру­го­го го­ро­да, ска­зал, что он круг­лый си­ро­та, ни­щен­ству­ет и ни­ко­го из близ­ких у него нет. Сам он, за­кон­чил Ма­ка­рий, же­ла­ет слу­жить Бо­гу в мо­на­сты­ре.

На­сто­я­те­лю его речь по­нра­ви­лась, к то­му же он преду­га­ды­вал, что от­рок при­зван стать ве­ли­ким по­движ­ни­ком. По­это­му ни­ма­ло не мед­ля при­нял его в мо­на­стырь, по­стриг в ино­ки, по­се­лил в сво­ей ке­ллии и на дол­гие го­ды стал ему от­цом, на­став­ни­ком и учи­те­лем.

Инок Ма­ка­рий усерд­но тру­дил­ся и ис­пол­нял вся­кое по­слу­ша­ние; на­став­ни­ку во всем под­чи­нял­ся, бра­тии уго­ждал, ни с кем не всту­пал в пре­ре­ка­ния, мол­чал го­раз­до ча­ще, чем го­во­рил; а ес­ли раз­го­ва­ри­вал с кем, то обя­за­тель­но крат­ко и незло­би­во, да и то ста­рал­ся как мож­но ско­рее за­кон­чить раз­го­вор. Ско­ро о нем за­го­во­ри­ли как о боль­шом по­движ­ни­ке уже не толь­ко в мо­на­сты­ре, но и за его пре­де­ла­ми.

Ро­ди­те­ли свя­то­го, не имея от сы­на ни­ка­ких из­ве­стий, по­всю­ду о нем рас­спра­ши­ва­ли и очень го­ре­ва­ли, но не те­ря­ли на­деж­ды его най­ти.

Про­шло око­ло трех лет, и вот слу­чи­лось от­цу Ма­ка­рия встре­тить­ся с од­ним пе­чер­ским ино­ком, при­шед­шим в го­род по ка­ким-то мо­на­стыр­ским де­лам. Отец рас­ска­зал ему о сво­ем го­ре: три го­да на­зад про­пал сын, и с тех пор ни­че­го о нем не слыш­но.

Инок ска­зал: «Ка­жет­ся, как раз три го­да на­зад в наш мо­на­стырь при­шел юно­ша, одет он был как ни­щий, но вид имел доб­ро­по­ря­доч­ный и бла­го­че­сти­вый, и слез­но про­сил при­нять его. На­сто­я­тель оста­вил его в оби­те­ли, и те­перь этот юно­ша стал од­ним из луч­ших мо­на­хов и пре­успе­ва­ет ед­ва ли не боль­ше всех. Зо­вут его то­же Ма­ка­ри­ем».

Отец за­пла­кал. Тут же по­шел он в мо­на­стырь и там по­всю­ду ис­кал Ма­ка­рия, но ни­как не мог его уви­деть. От­ча­яв­шись, он при­шел к на­сто­я­те­лю и упал ему в но­ги, мо­ля по­ка­зать сы­на. То­гда на­сто­я­тель по­шел в свою кел­лию, где жил и Ма­ка­рий. «Ча­до, – ска­зал на­сто­я­тель, – отец твой, о ко­то­ром ты не ска­зал нам, при­шел в мо­на­стырь и хо­чет те­бя ви­деть». «Отец мой, – от­ве­чал Ма­ка­рий, – Гос­подь Бог, со­тво­рив­ший небо и зем­лю, а по­сле Него – ты, на­став­ник мой и учи­тель».

А отец его сто­ял в это вре­мя под две­рью. Услы­шав го­лос Ма­ка­рия, он вскрик­нул от ра­до­сти и через ок­но по­звал сы­на, про­ся вый­ти, чтобы он мог об­нять его. Но Ма­ка­рий, бо­ясь рас­тро­гать­ся, вый­ти от­ка­зал­ся. То­гда отец, пла­ча, ска­зал: «Не отой­ду от кел­лии, по­ка не уви­жу тво­е­го ли­ца и хо­тя бы немно­го не по­го­во­рю с то­бой».

Ма­ка­рий не под­да­вал­ся на уго­во­ры и не вы­хо­дил из кел­лии. «Ди­тя мое до­ро­гое, – взмо­лил­ся отец, – хо­тя бы ру­ку мне про­тя­ни». Ма­ка­рий через ок­но про­тя­нул ему ру­ку, а отец, ухва­тив­шись за нее, ска­зал: «Сын мой лю­би­мый, спа­сай свою ду­шу да за нас, греш­ных, мо­лись, чтоб и мы по тво­им мо­лит­вам уви­де­ли Цар­ство Небес­ное».

По­сле че­го, рас­про­стив­шись с сы­ном, по­ки­нул мо­на­стырь и по­шел до­мой; рас­ска­зал обо всем жене, и они вме­сте ра­до­ва­лись и про­слав­ля­ли Бо­га за то, что да­ро­вал им сы­на-по­движ­ни­ка.

Ма­ка­рий по-преж­не­му тру­дил­ся в оби­те­ли. Вско­ре он пре­взо­шел всех жи­ву­щих там ино­ков и при­об­рел все­об­щий по­чет и ува­же­ние. Тя­го­тясь этим, Ма­ка­рий ре­шил уй­ти из мо­на­сты­ря и по­се­лить­ся в без­люд­ном ме­сте. Так же, как рань­ше ро­ди­тель­ский дом, по­ки­нул он оби­тель: по­мо­лясь, по­ло­жил­ся на про­мы­сел Бо­жий и по­шел ку­да гла­за гля­дят.

Дол­го хо­дил он по бо­ло­там и ле­сам, по­ка не вы­шел к ре­ке, на­зы­ва­е­мой Луг, и, вы­брав ме­сто, по­стро­ил хи­жи­ну. Здесь он стал жить один в без­мол­вии и мо­лит­ве.

Но дол­го та­ить­ся от лю­дей ему не уда­лось: ско­ро о Ма­ка­рии узна­ли жи­те­ли окрест­ных де­ре­вень и го­ро­дов и ста­ли при­хо­дить к нему за на­став­ле­ни­я­ми и ду­хов­ной по­мо­щью, а неко­то­рые, хо­тев­шие уй­ти от ми­ра, со вре­ме­нем и по­се­ля­лись ря­дом с ним. Ко­гда на­бра­лось до­ста­точ­но бра­тии, об­ра­зо­вал­ся мо­на­стырь, а еще немно­го вре­ме­ни спу­стя на­ча­ли стро­ить храм во имя Бо­го­яв­ле­ния Гос­по­да на­ше­го Иису­са Хри­ста и за­вер­ши­ли его во мно­гом бла­го­да­ря ста­ра­ни­ям пре­по­доб­но­го от­ца Ма­ка­рия.

Про­шло несколь­ко лет, и, как преж­де, свя­то­му стал в тя­гость по­чет, к то­му же ми­ряне, во мно­же­стве при­хо­див­шие к нему за со­ве­том, на­ру­ша­ли его без­мол­вие; не тер­пя та­кой жиз­ни, пре­по­доб­ный по­ста­вил од­но­го из бра­тии в на­сто­я­те­ли и втайне от всех по­ки­нул мо­на­стырь. Сно­ва стран­ство­вал он ле­са­ми. Ме­сто, в ко­то­ром он оста­но­вил­ся, на­зы­ва­лось Жел­тые Во­ды и на­хо­ди­лось на во­сточ­ном бе­ре­гу Вол­ги ря­дом с неболь­шим озе­ром. Мест­ность эта очень при­гля­ну­лась Ма­ка­рию. Здесь он жил в ма­лень­кой кел­лии, тру­дясь в оди­но­че­стве и непре­стан­но мо­лясь Бо­гу.

Но вско­ре его уеди­не­ние бы­ло на­ру­ше­но – на этот раз жи­ву­щи­ми в Жел­тых Во­дах ино­вер­ца­ми – чу­ва­ша­ми и морд­вой. При­дя к кел­лии пре­по­доб­но­го и уви­дев его скром­ную и нес­тя­жа­тель­ную жизнь, они по­на­ча­лу очень удив­ля­лись. По­том ста­ли при­но­сить стар­цу хлеб, мед, пше­ни­цу и вся­кий раз уми­ля­лись его незло­би­во­сти и тер­пе­нию; Ма­ка­рий при­ни­мал их да­ры с бла­го­дар­но­стью – но не для се­бя, а для сво­их по­се­ти­те­лей. Мно­гих он кре­стил в озе­ре, что бы­ло по­чти у са­мой его кел­лии. К то­му вре­ме­ни уже не толь­ко чу­ва­ши и морд­ва при­хо­ди­ли к нему: на­род сте­кал­ся, же­лая услы­шать на­став­ле­ния и по­учить­ся бо­го­угод­ной жиз­ни, неко­то­рые се­ли­лись ря­дом. Пре­по­доб­ный, пом­ня ска­зан­ное Гос­по­дом – «При­хо­дя­ще­го ко Мне не из­го­ню вон», – не за­пре­щал им се­лить­ся, ви­дя их доб­рую во­лю и ста­ра­ние. Так во­круг пре­по­доб­но­го Ма­ка­рия об­ра­зо­ва­лась но­вая, уже вто­рая по сче­ту, мо­на­ше­ская оби­тель, а в 1435 го­ду под его ру­ко­вод­ством был воз­ве­ден храм во имя Жи­во­на­чаль­ной Тро­и­цы. Еще рань­ше Ма­ка­рия из­бра­ли на­сто­я­те­лем, и на­сто­я­тель­ство­вал он дол­гое вре­мя, по­сто­ян­но за­бо­тясь о бра­тии и на­став­ляя их к мо­на­ше­ским тру­дам, а чис­ло ино­ков с каж­дым днем уве­ли­чи­ва­лось, так как сла­ва о пре­по­доб­ном Ма­ка­рии и его оби­те­ли раз­нес­лась по всей Рос­сии и мно­гие при­хо­ди­ли из даль­них кра­ев и про­си­ли по­стричь их в ино­че­ский чин.

Од­ним из та­ких был бла­жен­ный Гри­го­рий, на­зы­ва­е­мый Пель­шем­ским; оста­вив ро­ди­те­лей, он при­шел в Жел­тые Во­ды, при­нял мо­на­ше­ство и по при­ме­ру Ма­ка­рия, ко­то­рый был ему и на­сто­я­те­лем, и от­цом, стал ве­ли­ким мо­лит­вен­ни­ком и пост­ни­ком, а поз­же спо­до­бил­ся и свя­щен­ни­че­ско­го са­на, чем под­твер­дил по­сло­ви­цу: «У доб­ро­го от­ца и де­ти бы­ва­ют доб­ры­ми, а у ис­кус­но­го учи­те­ля и уче­ни­ки ис­кус­ны».

Имя Ма­ка­рия ста­ло из­вест­но не толь­ко в про­стом на­ро­де, но и сре­ди кня­зей, ко­то­рые по­сы­ла­ли из сво­их име­ний в мо­на­стырь все нуж­ное. Сла­ви­лась оби­тель сво­им внеш­ним ви­дом, кре­по­стью стен, ос­но­ва­тель­но­стью стро­е­ний, но боль­ше все­го пра­вед­но­стью и усер­ди­ем мо­на­хов, бо­го­угод­ной жиз­нью под­ра­жав­ших на­сто­я­те­лю. Но ско­ро по­кой и бла­го­ден­ствие оби­те­ли бы­ли на­ру­ше­ны.

Во вре­мя кня­же­ния бла­го­вер­но­го кня­зя Ва­си­лия Ва­си­лье­ви­ча один из та­тар­ских во­е­на­чаль­ни­ков, по име­ни Улу­ах­мет, из­гнан­ный сво­и­ми со­оте­че­ствен­ни­ка­ми из Зо­ло­той Ор­ды, при­бли­зил­ся к рос­сий­ским пре­де­лам и обос­но­вал­ся в Ка­за­ни. От­ту­да он де­лал на­бе­ги на со­сед­ние кня­же­ства, все даль­ше и даль­ше про­дви­га­ясь по рус­ской зем­ле. Так он до­стиг Ниж­не­го Нов­го­ро­да, по­том его вой­ско рас­се­я­лось, ог­нем и ме­чом опу­сто­шая хри­сти­ан­ские се­ле­ния.

По­яви­лись они у Жел­тых Вод и на­па­ли на оби­тель пре­по­доб­но­го Ма­ка­рия. Мо­на­хи за­щи­ща­лись недол­го, та­та­ры во­рва­лись в мо­на­стырь и вы­ко­си­ли их, как ко­ло­сья на ни­ве, лишь несколь­ких взя­ли в плен, а мо­на­стырь со­жгли.

В пле­ну был и ста­рец Ма­ка­рий. При­ве­ли его к та­тар­ско­му во­е­на­чаль­ни­ку. А имя пре­по­доб­но­го бы­ло хо­ро­шо из­вест­но сре­ди них, по­то­му что он и та­тар, ко­то­рые к нему при­хо­ди­ли, все­гда лю­без­но при­ни­мал и по­ко­ил. Ко­гда во­е­во­да узнал, что за че­ло­век сто­ит пе­ред ним, он раз­гне­вал­ся: «Как вы по­сме­ли, – ска­зал он сво­им во­и­нам, – зная свя­тую жизнь это­го стар­ца, над­ру­гать­ся над ним и его оби­те­лью? Зна­е­те ли, что за та­ких, как он, при­дет­ся дер­жать от­вет пе­ред Бо­гом, Ко­то­рый один и у них, и у нас!» И ве­лел от­пу­стить свя­то­го, а с ним и дру­гих плен­ных – несколь­ких ино­ков и ми­рян чис­лом око­ло че­ты­рех­сот че­ло­век, не счи­тая жен­щин, де­тей и ста­ри­ков.

На про­ща­нье во­е­на­чаль­ник ска­зал Ма­ка­рию: «Ухо­ди­те из этих мест немед­ля и боль­ше ни­ко­гда сю­да не воз­вра­щай­тесь, по­сколь­ку зем­ля эта от­ныне бу­дет при­над­ле­жать Ка­зан­ско­му хан­ству».

Пре­по­доб­ный по­про­сил поз­во­ле­ния по­хо­ро­нить сво­их мо­на­хов. «Вот Бо­жий че­ло­век, – ска­зал во­е­на­чаль­ник, – за­бо­тит­ся не толь­ко о жи­вых, но и о мерт­вых». И раз­ре­шил ему за­брать уби­тых.

Свя­той по­шел к оби­те­ли, от ко­то­рой оста­лось од­но пе­пе­ли­ще. Уви­дев ле­жа­щие по­всю­ду тру­пы бра­тии, Ма­ка­рий за­пла­кал; за­тем, от­пев по­ло­жен­ные мо­лит­вы, по­хо­ро­нил их со­глас­но обы­чаю и стал со­ве­то­вать­ся с быв­ши­ми с ним людь­ми, ку­да им ид­ти. Ре­ши­ли ид­ти к го­ро­ду Га­ли­чу. Хо­ду ту­да бы­ло не мень­ше че­ты­рех­сот верст, но, по­мо­лясь Бо­гу, от­пра­ви­лись.

Был июнь. Шли они мно­го дней; бо­ясь та­тар, про­би­ра­лись по непро­хо­ди­мым ле­сам и бо­ло­там. Ско­ро за­кон­чи­лись съест­ные при­па­сы, все из­не­мог­ли и уста­ли, на­ча­лись скор­би.

Как раз то­гда встре­тил­ся им в ле­су лось, его за­гна­ли и со­би­ра­лись убить. По­про­си­ли на то бла­го­сло­ве­ния у пре­по­доб­но­го Ма­ка­рия. А был Пет­ров пост, и до празд­ни­ка оста­ва­лось три дня. Ста­рец ве­лел ло­ся от­пу­стить, от­ре­зав у него пе­ред тем ухо, и ска­зал: «Имей­те ве­ру, и про­мы­сел Бо­жий нас не оста­вит: в день окон­ча­ния по­ста нам опять по­встре­ча­ет­ся этот лось, и то­гда мы его съе­дим во сла­ву Бо­жью. По­ка же про­шу вас по­тер­петь эти три дня, и спа­сет нас Гос­подь от смер­ти по ве­ре на­шей».

Так и вы­шло: в день празд­ни­ка свя­тых пер­во­вер­хов­ных апо­сто­лов Пет­ра и Пав­ла, ко­гда лю­ди со­всем из­не­мог­ли, по мо­лит­ве стар­ца вы­шел к ним тот са­мый лось с от­ре­зан­ным ухом. Они взя­ли его го­лы­ми ру­ка­ми и при­ве­ли к пре­по­доб­но­му Ма­ка­рию, ко­то­рый и бла­го­сло­вил ло­ся в пи­щу.

На­сы­тив­шись, все бла­го­да­ри­ли Бо­га, а Ма­ка­рий ска­зал: «От­ныне у вас не бу­дет недо­стат­ка в пи­ще по ве­ре ва­шей». И дей­стви­тель­но, всю до­ро­гу им по­па­дал­ся то лось, то олень, то еще ка­кой зверь. Так при­шли они в пре­де­лы го­ро­да Ун­жен­ска.

То был ста­рин­ный рус­ский го­род на бе­ре­гу ре­ки Ун­жи. Го­ро­док в то вре­мя был очень неболь­шой, и окру­жа­ли его ред­кие се­ла. Ко­гда сю­да при­шел пре­по­доб­ный, все жи­те­ли с ра­до­стью встре­ти­ли его: они бы­ли на­слы­ша­ны о свя­то­сти стар­ца и го­то­вы бы­ли тут же воз­дать ему все­воз­мож­ные по­че­сти. Но Ма­ка­рий же­лал лишь без­мол­вия и оди­но­че­ства, он сра­зу стал рас­спра­ши­вать о пу­стын­ном ме­сте, где мог бы по­се­лить­ся. Ему по­ка­за­ли ме­сто в пят­на­дца­ти вер­стах от го­ро­да, неда­ле­ко от ре­ки, на бе­ре­гу лес­но­го озе­ра. Там на по­ляне пре­по­доб­ный по­ста­вил крест, ря­дом по­стро­ил ке­ллию. Это бы­ло в 1439 го­ду, а немного вре­ме­ни спу­стя бла­го­во­ле­ни­ем Бо­жи­им опять об­ра­зо­ва­лась оби­тель. И так жил Ма­ка­рий, по сво­е­му обы­чаю дни и но­чи слу­жа Бо­гу мо­лит­ва­ми и пост­ни­че­ски­ми тру­да­ми и, кро­ме то­го, да­ром ис­це­ле­ния, ко­то­рый он по­лу­чил в по­след­ние го­ды жиз­ни.

Через пять лет пре­по­доб­ный по­чув­ство­вал при­бли­же­ние смер­ти. К то­му вре­ме­ни ему ис­пол­ни­лось де­вя­но­сто пять лет, из них во­семь­де­сят он про­жил в мо­на­ше­стве.

Зная, ко­гда и как он скон­ча­ет­ся, Ма­ка­рий при­шел в Ун­женск и там слег. Пе­ред смер­тью он за­по­ве­дал, чтобы его те­ло от­нес­ли в со­здан­ную им оби­тель и там по­хо­ро­ни­ли. По­сле че­го, по­мо­лив­шись и бла­го­сло­вив всех быв­ших при нем, ти­хо ото­шел ко Гос­по­ду. Это слу­чи­лось 25 июля 1444 го­да.

В этот день го­род и окрест­но­сти на­пол­ни­лись чуд­ным бла­го­уха­ни­ем, ис­хо­дя­щим как бы от смир­ны и фимиа­ма, и все лю­ди – в до­мах, на ули­цах и где бы им ни до­ве­лось на­хо­дить­ся – вды­ха­ли аро­мат и спе­ши­ли при­пасть к те­лу пре­по­доб­но­го.

Пла­кал весь на­род. Те­ло стар­ца со све­ча­ми и ка­ди­ла­ми, с пе­ни­ем псал­мов по­нес­ли в мо­на­стырь, где и по­хо­ро­ни­ли. Все бо­ля­щие и увеч­ные, при­па­дав­шие к его мо­щам, по­лу­чи­ли ис­це­ле­ние.

Чу­де­са про­дол­жа­лись и мно­гие го­ды спу­стя, при­чем про­яв­ля­лись они не толь­ко в ис­це­ле­нии бо­ля­щих, но и в по­мо­щи и за­щи­те от ви­ди­мых и неви­ди­мых вра­гов, от дья­воль­ских коз­ней и от та­тар­ско­го пле­на.

В 1522 го­ду в кня­же­ние ве­ли­ко­го кня­зя Ва­си­лия Ива­но­ви­ча бы­ло страш­ное на­ше­ствие та­тар на Ун­женск. Вра­гов бы­ло свы­ше два­дца­ти ты­сяч, а го­ро­док был мал и жи­те­ли в во­ен­ном де­ле неис­кус­ны. Од­на у них бы­ла на­деж­да – на Бо­га и на пре­по­доб­но­го Ма­ка­рия Жел­то­вод­ско­го, к по­мо­щи ко­то­ро­го они не раз при­бе­га­ли в по­доб­ных слу­ча­ях. Укреп­ля­ясь этой на­деж­дой, они три дня и три но­чи от­би­ва­лись от оса­див­ше­го го­род непри­я­те­ля.

Глав­ным у них был некий во­е­во­да Фе­дор. При ви­де на­па­дав­ших он впал бы­ло в рас­те­рян­ность, но, узнав от жи­те­лей, что свя­той ста­рец Ма­ка­рий Жел­то­вод­ский все­гда за­щи­щал их от та­тар, Фе­дор по­шел в цер­ковь, упал на ко­ле­ни пе­ред ико­ной пре­по­доб­но­го и стал мо­лить­ся со сле­за­ми, про­ся от­ве­сти бе­ду от Ун­жен­ска и из­ба­вить лю­дей от смер­ти и пле­на.

Тем вре­ме­нем та­та­ры сно­ва по­шли на при­ступ и со всех сто­рон по­до­жгли го­род. Лю­дей охва­ти­ло смя­те­ние: и огонь по­лы­ха­ет, и та­та­ры тес­нят – все как один умо­ля­ли Ма­ка­рия о за­ступ­ни­че­стве.

Вдруг по­шел дождь, ско­ро он пе­ре­шел в ли­вень, и сде­лал­ся по­топ. Во­да за­то­пи­ла ули­цы и до­ма, ка­за­лось, весь го­род по­плыл, и по­жар утих.

Те­перь та­та­ры при­шли в смя­те­ние: од­на часть по­шла на дру­гую, и на­ча­ли они бить­ся. Го­ро­жане со стен уви­де­ли, как та­та­ры на­па­да­ют на сво­их, и по­ня­ли, что пре­по­доб­ный Ма­ка­рий спас Ун­женск; мно­гие ви­де­ли стар­ца сто­я­щим на об­ла­ке и по­ли­ва­ю­щим го­род во­дой из огром­ной ба­дьи. Тут же от­кры­ли во­ро­та, устре­ми­лись на та­тар и боль­шин­ство из них пе­ре­би­ли. Взя­тые в плен рас­ска­за­ли, что они ви­де­ли мо­на­ха, сто­яв­ше­го в воз­ду­хе над го­ро­дом и стре­ляв­ше­го по ним; по­том он на боль­шом бе­лом коне вре­зал­ся в их вой­ско, и они, обе­зу­мев от стра­ха, на­ча­ли ру­бить друг дру­га ме­ча­ми, ду­мая, что бьют­ся с рус­ски­ми.

То­гда же пре­по­доб­ный из­ба­вил от та­тар мо­на­стырь, в ко­то­ром был по­хо­ро­нен. Слу­чи­лось это так: ко­гда та­та­ры на­па­ли на Ун­женск, от­ряд из трех­сот во­и­нов устре­мил­ся к мо­на­сты­рю в на­деж­де на бо­га­тую и лег­кую до­бы­чу. Но сто­и­ло им при­бли­зить­ся к оби­те­ли, как все они ослеп­ли. Ни­че­го не ви­дя, они в ужа­се раз­бе­жа­лись в раз­ные сто­ро­ны, мно­гие уго­ди­ли в ре­ку и уто­ну­ли.

В 1535 го­ду мо­лит­ва­ми Ма­ка­рия Жел­то­вод­ско­го спас­ся от та­тар го­род Со­ли­га­лич, и бла­го­дар­ные жи­те­ли устро­и­ли в со­бор­ном хра­ме при­дел в честь пре­по­доб­но­го.

Во вре­мя на­ше­ствия по­ля­ков жи­те­ли Юрьев­ца, Суз­да­ля и Ниж­не­го Нов­го­ро­да при­бе­га­ли к за­ступ­ле­нию свя­то­го Ма­ка­рия и по­лу­чи­ли по­мощь. Сам царь Ми­ха­ил дал обет ид­ти пеш­ком в Ун­женск, ес­ли его отец Фила­рет осво­бо­дит­ся из поль­ско­го пле­на, и, по­лу­чив про­си­мое, ис­пол­нил свое обе­ща­ние.

Из­вест­но мно­же­ство слу­ча­ев чу­дес­ной по­мо­щи пре­по­доб­но­го Ма­ка­рия.

Ко­гда ка­зан­ские та­та­ры оса­ди­ли Ун­женск, од­на мо­ло­дая жен­щи­на по име­ни Ма­рия по­па­ла в плен. Ее свя­за­ли ве­рев­кой и уве­ли с дру­ги­ми плен­ны­ми. Шли они трое су­ток. Ма­рия, бо­ясь быть обес­че­щен­ной, всю до­ро­гу не мог­ла ни пить, ни есть, толь­ко мо­ли­лась и пла­ка­ла. Так, день и ночь об­ли­ва­ясь сле­за­ми, мо­ли­лась она Гос­по­ду и Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­це. При­зы­ва­ла в по­мощь и свя­то­го пред­ста­те­ля, пре­по­доб­но­го Ма­ка­рия Жел­то­вод­ско­го. Ко­гда сде­ла­ли оче­ред­ной при­вал, Ма­рия рух­ну­ла на зем­лю и, свя­зан­ная, за­сну­ла креп­ким сном. Бы­ло это в сте­пи. Сто­я­ла глу­хая ночь. Бли­же к утру спя­щей явил­ся пре­по­доб­ный Ма­ка­рий. Он стал у из­го­ло­вья и, кос­нув­шись ее ру­кой про­тив серд­ца, ска­зал: «Не скор­би, а по­ды­мись и иди до­мой». Но Ма­рия не мог­ла оч­нуть­ся от сна. То­гда свя­той взял ее за ру­ку, по­мог встать и ска­зал: «Встань и сту­пай за мной». Ма­рия просну­лась и, ви­дя пре­по­доб­но­го уже не во сне, а на­яву, узна­ла его по ви­ден­ной ею иконе и по­шла сле­дом. Ста­ло све­тать. Пре­по­доб­ный ис­чез, и Ма­рия оста­лась в пу­стын­ном ме­сте од­на. Ей ста­ло страш­но.

Ко­гда со­всем рас­све­ло, Ма­рия уви­де­ла, что она сто­ит на до­ро­ге, ве­ду­щей в Ун­женск, а невда­ле­ке вид­не­ет­ся и сам го­род. Ма­рия по­бе­жа­ла и вско­ре ока­за­лась пе­ред го­род­ски­ми во­ро­та­ми. Они бы­ли за­пер­ты. Ма­рия на­ча­ла сту­чать и про­сить, чтобы ей от­кры­ли. «Кто ты?» – спро­си­ли сто­ро­жа. Она от­ве­ти­ла, то­гда стра­жа, узнав ее, впу­сти­ла в го­род, где она на­шла всех сво­их близ­ких и рас­ска­за­ла, как ее спас Ма­ка­рий Жел­то­вод­ский.

Од­на­жды был тя­же­ло ра­нен во­е­во­да Иван Вы­род­ков. Меж­ду тем князь при­ка­зал ему сно­ва ид­ти про­тив та­тар. Несмот­ря на бо­лезнь и уго­во­ры близ­ких, во­е­во­да со­би­рал­ся ис­пол­нить по­ве­ле­ние, а так как хо­дить он не мог, то при­ка­зал вез­ти се­бя в по­воз­ке. По до­ро­ге за­вез­ли его в Ма­ка­ри­е­ву оби­тель. Здесь во­е­во­да мыс­лен­но взмо­лил­ся к свя­то­му, про­ся о по­мо­щи. Уви­дев со­суд с во­дой, Иван по­про­сил на­пить­ся и пил не от­ры­ва­ясь. К изум­ле­нию ино­ков, он вы­пил очень мно­го во­ды, по­сле че­го по­чув­ство­вал се­бя со­вер­шен­но здо­ро­вым. Во­да ока­за­лась из ко­лод­ца, вы­ко­пан­но­го пре­по­доб­ным Ма­ка­ри­ем, и бы­ла она необы­чай­но слад­кой и вкус­ной.

Один жи­тель го­ро­да Ун­жен­ска силь­но пьян­ство­вал и в нетрез­вом ви­де все­гда бил свою же­ну. Не в си­лах пе­ре­но­сить из­де­ва­тель­ства, же­на ре­ши­ла уто­пить­ся в ко­лод­це. Но по­сколь­ку она бы­ла бла­го­че­сти­ва, как мог­ла по­мо­га­ла ни­щим и убо­гим и име­ла ве­ру к пре­по­доб­но­му Ма­ка­рию, то он и не дал ей по­гу­бить свою ду­шу. Ко­гда жен­щи­на по­до­шла к ко­лод­цу, она вдруг за­ме­ти­ла, что воз­ле сру­ба сто­ит ста­рец, и в стра­хе по­пя­ти­лась. Ста­рец ска­зал: «Отой­ди от ко­лод­ца и не де­лай то­го, что за­ду­ма­ла, ина­че те­бя по­стиг­нут страш­ные му­ки в веч­ной жиз­ни».

Жен­щи­на в смя­те­нии бро­си­лась к но­гам стар­ца, а ко­гда под­ня­лась, его уже не бы­ло. То­гда она воз­вра­ти­лась в дом и с тех пор ни­ко­гда не по­мыш­ля­ла о са­мо­убий­стве. То­гда же и муж ее оста­вил нетрез­вую жизнь и по­ка­ял­ся.

Мест­ное по­чи­та­ние па­мя­ти пре­по­доб­но­го Ма­ка­рия Жел­то­вод­ско­го на­ча­лось вско­ре по­сле его пре­став­ле­ния. В 1610 го­ду пат­ри­арх Фила­рет рас­по­ря­дил­ся ис­сле­до­вать слу­чаи ис­це­ле­ний по мо­лит­вам пре­по­доб­но­го Ма­ка­рия. Бы­ло за­сви­де­тель­ство­ва­но бо­лее пя­ти­де­ся­ти слу­ча­ев. То­гда же имя пре­по­доб­но­го Ма­ка­рия Жел­то­вод­ско­го бы­ло за­не­се­но в свят­цы и на­зна­че­но по­все­мест­ное празд­но­ва­ние его па­мя­ти 25 июля/7 ав­гу­ста.

Мо­щи пре­по­доб­но­го по­ко­ят­ся в Ма­ка­ри­е­во-Ун­жен­ском Тро­иц­ком мо­на­сты­ре близ го­ро­да Ма­ка­рье­ва под Ко­стро­мой, в Свя­то-Тро­иц­ком со­бо­ре, по­стро­ен­ном в 1669 го­ду игу­ме­ном Мит­ро­фа­ном, бу­ду­щим свя­ти­те­лем Во­ро­неж­ским. Там же на­хо­дит­ся ке­лей­ная ико­на Смо­лен­ской Бо­жи­ей Ма­те­ри, при­над­ле­жав­шая пре­по­доб­но­му Ма­ка­рию. За мо­на­сты­рем, на при­гор­ке, со­хра­нил­ся в ча­совне ко­ло­дец, вы­ко­пан­ный его ру­ка­ми.

[/spoiler]

[spoiler]

Свя­тые бла­го­вер­ные кня­зья-стра­сто­терп­цы Бо­рис и Глеб (в Свя­том Кре­ще­нии – Ро­ман и Да­вид) – пер­вые рус­ские свя­тые, ка­но­ни­зи­ро­ван­ные как Рус­ской, так и Кон­стан­ти­но­поль­ской Цер­ко­вью. Они бы­ли млад­ши­ми сы­но­вья­ми свя­то­го рав­ноап­о­столь­но­го кня­зя Вла­ди­ми­ра († 15 июля 1015). Ро­див­ши­е­ся неза­дол­го до Кре­ще­ния Ру­си свя­тые бра­тья бы­ли вос­пи­та­ны в хри­сти­ан­ском бла­го­че­стии. Стар­ший из бра­тьев – Бо­рис по­лу­чил хо­ро­шее об­ра­зо­ва­ние. Он лю­бил чи­тать Свя­щен­ное Пи­са­ние, тво­ре­ния свя­тых от­цов и осо­бен­но жи­тия свя­тых. Под их вли­я­ни­ем свя­той Бо­рис возы­мел го­ря­чее же­ла­ние под­ра­жать по­дви­гу угод­ни­ков Бо­жи­их и ча­сто мо­лил­ся, чтобы Гос­подь удо­сто­ил его та­кой че­сти.

Свя­той Глеб с ран­не­го дет­ства вос­пи­ты­вал­ся вме­сте с бра­том и раз­де­лял его стрем­ле­ние по­свя­тить жизнь ис­клю­чи­тель­но слу­же­нию Бо­гу. Оба бра­та от­ли­ча­лись ми­ло­сер­ди­ем и сер­деч­ной доб­ро­той, под­ра­жая при­ме­ру свя­то­го рав­ноап­о­столь­но­го ве­ли­ко­го кня­зя Вла­ди­ми­ра, ми­ло­сти­во­го и от­зыв­чи­во­го к бед­ным, боль­ным, обез­до­лен­ным.

Еще при жиз­ни от­ца свя­той Бо­рис по­лу­чил в удел Ро­стов. Управ­ляя сво­им кня­же­ством, он про­явил муд­рость и кро­тость, за­бо­тясь преж­де все­го о на­саж­де­нии пра­во­слав­ной ве­ры и утвер­жде­нии бла­го­че­сти­во­го об­ра­за жиз­ни сре­ди под­дан­ных. Мо­ло­дой князь про­сла­вил­ся так­же как храб­рый и ис­кус­ный во­ин. Неза­дол­го до сво­ей смер­ти ве­ли­кий князь Вла­ди­мир при­звал Бо­ри­са в Ки­ев и на­пра­вил его с вой­ском про­тив пе­че­не­гов. Ко­гда по­сле­до­ва­ла кон­чи­на рав­ноап­о­столь­но­го кня­зя Вла­ди­ми­ра, стар­ший сын его Свя­то­полк, быв­ший в то вре­мя в Ки­е­ве, объ­явил се­бя ве­ли­ким кня­зем Ки­ев­ским. Свя­той Бо­рис в это вре­мя воз­вра­щал­ся из по­хо­да, так и не встре­тив пе­че­не­гов, ве­ро­ят­но, ис­пу­гав­ших­ся его и ушед­ших в сте­пи. Узнав о смер­ти от­ца, он силь­но огор­чил­ся. Дру­жи­на уго­ва­ри­ва­ла его пой­ти в Ки­ев и за­нять ве­ли­ко­кня­же­ский пре­стол, но свя­той князь Бо­рис, не же­лая меж­до­усоб­ной рас­при, рас­пу­стил свое вой­ско: «Не под­ни­му ру­ки на бра­та сво­е­го, да еще на стар­ше­го ме­ня, ко­то­ро­го мне сле­ду­ет счи­тать за от­ца!»

Од­на­ко ко­вар­ный и вла­сто­лю­би­вый Свя­то­полк не по­ве­рил ис­крен­но­сти Бо­ри­са; стре­мясь огра­дить се­бя от воз­мож­но­го со­пер­ни­че­ства бра­та, на сто­роне ко­то­ро­го бы­ли сим­па­тии на­ро­да и вой­ска, он по­до­слал к нему убийц. Свя­той Бо­рис был из­ве­щен о та­ком ве­ро­лом­стве Свя­то­пол­ка, но не стал скры­вать­ся и, по­доб­но му­че­ни­кам пер­вых ве­ков хри­сти­ан­ства, с го­тов­но­стью встре­тил смерть. Убий­цы на­стиг­ли его, ко­гда он мо­лил­ся за утре­ней в вос­крес­ный день 24 июля 1015 го­да в сво­ем шат­ре на бе­ре­гу ре­ки Аль­ты. По­сле служ­бы они во­рва­лись в ша­тер к кня­зю и прон­зи­ли его ко­пья­ми. Лю­би­мый слу­га свя­то­го кня­зя Бо­ри­са – Ге­ор­гий Уг­рин (ро­дом венгр) бро­сил­ся на за­щи­ту гос­по­ди­на и немед­лен­но был убит. Но свя­той Бо­рис был еще жив. Вый­дя из шат­ра, он стал го­ря­чо мо­лить­ся, а по­том об­ра­тил­ся к убий­цам: «Под­хо­ди­те, бра­тия, кон­чи­те служ­бу свою, и да бу­дет мир бра­ту Свя­то­пол­ку и вам». То­гда один из них по­до­шел и прон­зил его ко­пьем. Слу­ги Свя­то­пол­ка по­вез­ли те­ло Бо­ри­са в Ки­ев, по до­ро­ге им по­па­лись на­встре­чу два ва­ря­га, по­слан­ных Свя­то­пол­ком, чтобы уско­рить де­ло. Ва­ря­ги за­ме­ти­ли, что князь еще жив, хо­тя и ед­ва ды­шал. То­гда один из них ме­чом прон­зил его серд­це. Те­ло свя­то­го стра­сто­терп­ца кня­зя Бо­ри­са тай­но при­вез­ли в Вы­ш­го­род и по­ло­жи­ли в хра­ме во имя свя­то­го Ва­си­лия Ве­ли­ко­го.

По­сле это­го Свя­то­полк столь же ве­ро­лом­но умерт­вил свя­то­го кня­зя Гле­ба. Ко­вар­но вы­звав бра­та из его уде­ла – Му­ро­ма, Свя­то­полк по­слал ему на­встре­чу дру­жин­ни­ков, чтобы убить свя­то­го Гле­ба по до­ро­ге. Князь Глеб уже знал о кон­чине от­ца и зло­дей­ском убий­стве кня­зя Бо­ри­са. Глу­бо­ко скор­бя, он пред­по­чел смерть, неже­ли вой­ну с бра­том. Встре­ча свя­то­го Гле­ба с убий­ца­ми про­изо­шла в устье ре­ки Смя­ды­ни, непо­да­ле­ку от Смо­лен­ска.

В чем же со­сто­ял по­двиг свя­тых бла­го­вер­ных кня­зей Бо­ри­са и Гле­ба? Ка­кой смысл в том, чтобы вот так – без со­про­тив­ле­ния по­гиб­нуть от рук убийц?

Жизнь свя­тых стра­сто­терп­цев бы­ла при­не­се­на в жерт­ву ос­нов­но­му хри­сти­ан­ско­му доб­ро­де­ла­нию – люб­ви. «Кто го­во­рит: «Я люб­лю Бо­га», а бра­та сво­е­го нена­ви­дит, тот лжец» (1Ин.4:20). Свя­тые бра­тья сде­ла­ли то, что бы­ло еще но­во и непо­нят­но для язы­че­ской Ру­си, при­вык­шей к кров­ной ме­сти – они по­ка­за­ли, что за зло нель­зя воз­да­вать злом, да­же под угро­зой смер­ти. «Не бой­тесь уби­ва­ю­щих те­ло, ду­ши же не мо­гу­щих убить» (Мф.10:28). Свя­тые му­че­ни­ки Бо­рис и Глеб от­да­ли жизнь ра­ди со­блю­де­ния по­слу­ша­ния, на ко­то­ром зи­ждит­ся ду­хов­ная жизнь че­ло­ве­ка и во­об­ще вся­кая жизнь в об­ще­стве. «Ви­ди­те ли, бра­тия, – за­ме­ча­ет пре­по­доб­ный Нестор Ле­то­пи­сец, – как вы­со­ка по­кор­ность стар­ше­му бра­ту? Ес­ли бы они про­ти­ви­лись, то ед­ва ли бы спо­до­би­лись та­ко­го да­ра от Бо­га. Мно­го ныне юных кня­зей, ко­то­рые не по­ко­ря­ют­ся стар­шим и за со­про­тив­ле­ние им бы­ва­ют уби­ва­е­мы. Но они не упо­доб­ля­ют­ся бла­го­да­ти, ка­кой удо­сто­и­лись сии свя­тые».

Бла­го­вер­ные кня­зья-стра­сто­терп­цы не за­хо­те­ли под­нять ру­ку на бра­та, но Гос­подь Сам ото­мстил вла­сто­лю­би­во­му ти­ра­ну: «Мне от­мще­ние и аз воз­дам» (Рим.12:19).

В 1019 го­ду князь Ки­ев­ский Яро­слав Муд­рый, так­же один из сы­но­вей рав­ноап­о­столь­но­го кня­зя Вла­ди­ми­ра, со­брал вой­ско и раз­бил дру­жи­ну Свя­то­пол­ка. По про­мыс­лу Бо­жию, ре­ша­ю­щая бит­ва про­изо­шла на по­ле у ре­ки Аль­ты, где был убит свя­той Бо­рис. Свя­то­полк, на­зван­ный рус­ским на­ро­дом Ока­ян­ным, бе­жал в Поль­шу и, по­доб­но пер­во­му бра­то­убий­це Ка­и­ну, ни­где не на­хо­дил се­бе по­коя и при­ста­ни­ща. Ле­то­пис­цы сви­де­тель­ству­ют, что да­же от мо­ги­лы его ис­хо­дил смрад.

«С то­го вре­ме­ни, – пи­шет ле­то­пи­сец, – за­тих­ла на Ру­си кра­мо­ла». Кровь, про­ли­тая свя­ты­ми бра­тья­ми ра­ди предот­вра­ще­ния меж­до­усоб­ных рас­прей, яви­лась тем бла­го­дат­ным се­ме­нем, ко­то­рое укреп­ля­ло един­ство Ру­си. Бла­го­вер­ные кня­зья-стра­сто­терп­цы не толь­ко про­слав­ле­ны от Бо­га да­ром ис­це­ле­ний, но они – осо­бые по­кро­ви­те­ли, за­щит­ни­ки Рус­ской зем­ли. Из­вест­ны мно­гие слу­чаи их яв­ле­ния в труд­ное для на­ше­го Оте­че­ства вре­мя, на­при­мер, – свя­то­му Алек­сан­дру Нев­ско­му на­ка­нуне Ле­до­во­го по­бо­и­ща (1242), ве­ли­ко­му кня­зю Ди­мит­рию Дон­ско­му в день Ку­ли­ков­ской бит­вы (1380). По­чи­та­ние свя­тых Бо­ри­са и Гле­ба на­ча­лось очень ра­но, вско­ре по­сле их кон­чи­ны. Служ­ба свя­тым бы­ла со­став­ле­на мит­ро­по­ли­том Ки­ев­ским Иоан­ном I (1008–1035).

Ве­ли­кий князь Ки­ев­ский Яро­слав Муд­рый по­за­бо­тил­ся о том, чтобы разыс­кать остан­ки свя­то­го Гле­ба, быв­шие 4 го­да непо­гре­бен­ны­ми, и со­вер­шил их по­гре­бе­ние в Вы­ш­го­ро­де, в хра­ме во имя свя­то­го Ва­си­лия Ве­ли­ко­го, ря­дом с мо­ща­ми свя­то­го кня­зя Бо­ри­са. Через неко­то­рое вре­мя храм этот сго­рел, мо­щи же оста­лись невре­ди­мы, и от них со­вер­ша­лось мно­го чу­до­тво­ре­ний. Один ва­ряг небла­го­го­вей­но стал на мо­ги­лу свя­тых бра­тьев, и вне­зап­но ис­шед­шее пла­мя опа­ли­ло ему но­ги. От мо­щей свя­тых кня­зей по­лу­чил ис­це­ле­ние хро­мой от­рок, сын жи­те­ля Вы­ш­го­ро­да: свя­тые Бо­рис и Глеб яви­лись от­ро­ку во сне и осе­ни­ли кре­стом боль­ную но­гу. Маль­чик про­бу­дил­ся от сна и встал со­вер­шен­но здо­ро­вым. Бла­го­вер­ный князь Яро­слав Муд­рый по­стро­ил на этом ме­сте ка­мен­ный пя­ти­гла­вый храм, ко­то­рый был освя­щен 24 июля 1026 го­да мит­ро­по­ли­том Ки­ев­ским Иоан­ном с со­бо­ром ду­хо­вен­ства. Мно­же­ство хра­мов и мо­на­сты­рей по всей Ру­си бы­ло по­свя­ще­но свя­тым кня­зьям Бо­ри­су и Гле­бу, фрес­ки и ико­ны свя­тых бра­тьев-стра­сто­терп­цев так­же из­вест­ны в мно­го­чис­лен­ных хра­мах Рус­ской Церк­ви.

[/spoiler]

[spoiler]

Свя­той Вла­ди­мир, сын Свя­то­сла­ва, внук Иго­ря, про­све­тив­ший Свя­тым Кре­ще­ни­ем всю зем­лю Рус­скую, имел 12 сы­но­вей, и млад­шие бы­ли Бо­рис и Глеб, ко­то­рые ро­ди­лись от ца­рев­ны Ан­ны, сест­ры гре­че­ских им­пе­ра­то­ров Ва­си­лия и Кон­стан­ти­на. И по­са­дил их отец на кня­же­ние по раз­ным зем­лям, каж­до­му дав удел: Бо­ри­су – Ро­стов, Гле­бу – Му­ром. О ран­нем воз­расте свв. Бо­ри­са и Гле­ба прп. Нестор со­об­ща­ет сле­ду­ю­щее: «Свя­той Вла­ди­мир от­пу­стил всех сво­их де­тей по во­ло­стям, ко­то­рые дал им в управ­ле­ние, но Бо­ри­са и Гле­ба де­ржал при се­бе, по­то­му что они бы­ли весь­ма юны. Свя­той Глеб был со­всем еще ди­тя, а свя­той Бо­рис уже про­яв­лял вы­со­кий ра­зум, был по­лон бла­го­да­ти Бо­жи­ей, знал гра­мо­ту и лю­бил чи­тать кни­ги. Чи­тал же он жи­тия и му­че­ния свя­тых и, мо­лясь со сле­за­ми, про­сил у Гос­по­да, чтобы Он спо­до­бил его уча­сти еди­но­го из сих свя­тых. Так он мо­лил­ся по­сто­ян­но, а свя­той Глеб слу­шал его, без­от­луч­но на­хо­дясь при нем».

Ко­гда уже про­шло 28 лет по Свя­том Кре­ще­нии, по­стиг Вла­ди­ми­ра злой недуг. В это вре­мя к от­цу при­был Бо­рис из Ро­сто­ва. Пе­че­не­ги, ко­че­вой на­род тюрк­ско­го про­ис­хож­де­ния, шли ра­тью на Русь, и Вла­ди­мир был в ве­ли­кой пе­ча­ли, по­то­му что не имел сил вы­сту­пить про­тив без­бож­ных. Оза­бо­чен­ный этим, при­звал он Бо­ри­са, ко­то­ро­му во Свя­том Кре­ще­нии бы­ло на­ре­че­но имя Ро­ман. Отец дал Бо­ри­су, бла­жен­но­му и ско­ро­по­слуш­ли­во­му, мно­го во­и­нов и по­слал его про­тив без­бож­ных пе­че­не­гов. С ра­до­стью по­шел Бо­рис, ска­зав от­цу: «Вот я пе­ред то­бой, го­тов со­тво­рить что тре­бу­ет во­ля серд­ца тво­е­го».

Но не на­шел Бо­рис су­по­ста­тов сво­их. На воз­врат­ном пу­ти к нему при­был вест­ник и ска­зал, что отец его Вла­ди­мир, на­ре­чен­ный во Свя­том Кре­ще­нии Ва­си­ли­ем, умер ме­ся­ца июля 15-го дня 1015 го­да. А Свя­то­полк ута­ил смерть от­ца, но­чью разо­брал пол па­лат в се­ле Бе­ре­сто­вом, обер­нул те­ло усоп­ше­го в ко­вер, спу­стил его на ве­рев­ках, от­вез на са­нях (в Древ­ней Ру­си был обы­чай усоп­ших пе­ре­но­сить и пе­ре­во­зить на са­нях на от­пе­ва­ние в цер­ковь) в Де­ся­тин­ную цер­ковь Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цы, по­стро­ен­ную и укра­шен­ную свя­тым кня­зем Вла­ди­ми­ром, и по­ста­вил там. Все это бы­ло сде­ла­но тай­но.

Услы­шав сие, Бо­рис силь­но опе­ча­лил­ся и не мог го­во­рить, но в серд­це так пла­кал по от­це сво­ем: «Увы мне, свет очей мо­их, си­я­ние и за­ря ли­ца мо­е­го, вос­пи­та­тель юно­сти мо­ей, на­ка­за­ние нера­зу­мия мо­е­го: увы мне, отец и гос­по­дин мой! К ко­му я при­бег­ну, на ко­го я по­смот­рю, где я на­сы­щусь бла­го­го уче­ния и на­ка­за­ния тво­е­го ра­зу­ма? Увы мне, увы мне! За­ка­ти­лось солн­це мое, а я не был тут, не мог сам об­ла­чить чест­ное те­ло твое и пре­дать гро­бу сво­и­ми ру­ка­ми. Не пе­ре­но­сил я тво­е­го пре­крас­но­го и му­же­ствен­но­го те­ла, не спо­до­бил­ся по­це­ло­вать тво­их се­дин! О, бла­жен­ный мой, по­мя­ни ме­ня в ме­сте тво­е­го упо­ко­е­ния. Серд­це у ме­ня го­рит, сму­ща­ет­ся у ме­ня ра­зум, не знаю я, к ко­му об­ра­тить­ся и по­ве­дать мою горь­кую пе­чаль. Ес­ли к бра­ту, ко­то­ро­го я имел бы вме­сто от­ца, то тот, ка­жет­ся, ду­ма­ет о су­е­те мир­ской и о мо­ем уби­е­нии. Ес­ли же он ре­шит­ся на мое уби­е­ние, то бу­ду му­че­ни­ком Гос­по­ду мо­е­му. Но не про­тив­люсь, ибо пи­шет­ся: Гос­подь гор­дым про­ти­вит­ся, сми­рен­ным же да­ет бла­го­дать (Иак.4:6)». Так по­мыш­ляя в уме сво­ем, по­шел Бо­рис к бра­ту сво­е­му и го­во­рил в ду­ше: «Во­ля Твоя да бу­дет, Гос­по­ди мой».

Идя сво­им пу­тем, Бо­рис горь­ко пла­кал; хо­тел удер­жать­ся от слез, но не мог, и все, ви­дя его в сле­зах, пла­ка­лись о его бла­го­род­ной кра­со­те и доб­ром ра­зу­ме. И кто мог не за­пла­кать, пред­чув­ствуя смерть Бо­ри­са, ви­дя его уны­лое ли­цо и его скорбь, ибо был бла­жен­ный князь прав­див, щедр и тих, кро­ток и сми­рен, всех ми­ло­вал и всем по­мо­гал.

Но свя­то­го Бо­ри­са укреп­ля­ла мысль о том, что, ес­ли его брат, по на­уче­нию злых лю­дей, и убьет его, то он бу­дет му­че­ни­ком, и Гос­подь при­мет дух его. Он за­был смерт­ную скорбь, уте­шая свое серд­це сло­ва­ми Бо­жи­и­ми: иже по­гу­бит ду­шу свою Мене ра­ди и Еван­ге­лия, той спа­сет ю (Мк.8:35) и в жиз­ни веч­ной со­хра­нит ее. И шел Бо­рис с ра­дост­ным серд­цем, го­во­ря: «Не пре­зри, пре­ми­ло­сти­вый Гос­по­ди, ме­ня, упо­ва­ю­ще­го на Те­бя, но спа­си ду­шу мою».

Свя­то­полк же са­мо­власт­но утвер­дил­ся в Ки­е­ве, при­звал ки­ев­лян, раз­дал им мно­гие да­ры и от­пу­стил их. За­тем по­слал к Бо­ри­су с та­ки­ми сло­ва­ми: «Брат, я хо­чу с то­бой жить в люб­ви и уве­ли­чу твою часть в от­чем на­сле­дии». В этих сло­вах бы­ла лесть, а не ис­ти­на.

Ис­кон­ный нена­вист­ник доб­рых лю­дей, диа­вол, ви­дя, что свя­той Бо­рис воз­ло­жил всю на­деж­ду на Бо­га, стал силь­нее воз­дей­ство­вать на Свя­то­пол­ка, ко­то­рый, по­доб­но Ка­и­ну, го­рел ог­нем бра­то­убий­ства, за­ду­мав из­бить всех на­след­ни­ков от­ца сво­е­го и од­но­му при­нять власть его.

Ока­ян­ный про­кля­тый Свя­то­полк, со­вет­ник вся­ко­го зла и на­чаль­ник вся­кой неправ­ды, при­звал к се­бе вы­ше­го­род­ских му­жей и ска­зал: «Ес­ли вы обе­ща­е­те по­ло­жить за ме­ня го­ло­вы, иди­те тай­но, бра­тья мои, най­ди­те бра­та мо­е­го Бо­ри­са и, улу­чив вре­мя, убей­те его». И обе­ща­лись они.

Бла­жен­ный Бо­рис на воз­врат­ном пу­ти остал­ся на ре­ке Аль­те в шат­рах (он вы­хо­дил про­тив пе­че­не­гов). И ска­за­ла ему дру­жи­на его: «Иди в Ки­ев и сядь на кня­же­ском пре­сто­ле от­ца сво­е­го, ибо и во­ин­ство от­чее с то­бою». Он же от­ве­чал им: «Не под­ни­му ру­ки на бра­та сво­е­го, да еще на стар­ше­го ме­ня, ко­то­ро­го мне сле­ду­ет счи­тать за от­ца». Услы­шав сие, во­и­ны ушли от Бо­ри­са, и он остал­ся толь­ко с от­ро­ка­ми сво­и­ми. Был то­гда день суб­бот­ний.

Удру­чен­ный пе­ча­лью, во­шел он в ша­тер свой и со сле­за­ми жа­лоб­но воз­звал: «Слез мо­их не пре­зри, Вла­ды­ко. Упо­ваю на Те­бя, что при­му жре­бий с Тво­и­ми ра­ба­ми, со все­ми свя­ты­ми Тво­и­ми. Ибо Ты Бог Ми­ло­сти­вый и Те­бе сла­ву вос­сы­ла­ем во ве­ки, аминь».

На­сту­пил ве­чер, и свя­той Бо­рис ве­лел слу­жить ве­чер­ню; а сам тво­рил мо­лит­ву и ве­чер­ню со сле­за­ми горь­ки­ми, и ча­стым воз­ды­ха­ни­ем, и сте­на­ни­ем мно­гим. По­том лег и уснул. Утром, умыв­ши ли­цо, ста­ли со­вер­шать утре­ню.

По­слан­ные Свя­то­пол­ком при­шли на Аль­ту но­чью, при­бли­зи­лись и услы­ша­ли го­лос бла­жен­но­го стра­сто­терп­ца, по­ю­ще­го псал­мы, по­ло­жен­ные на утре­ни. Уже до­шла до свя­то­го весть о пред­сто­я­щем уби­е­нии, и он пел: Гос­по­ди, что ся умно­жи­ша сту­жа­ю­щии ми, мно­зи вос­ста­ют на мя (Пс.3:2). Обы­до­ша мя пси мно­зи и юн­цы туч­нии одер­жа­ша мя. По­том: Гос­по­ди Бо­же мой, на Тя упо­вах, спа­си мя (Пс.21:17-18, 7:2) и про­чие псал­мы.

И услы­шав силь­ный то­пот око­ло шат­ра, свя­той Бо­рис за­тре­пе­тал, за­лил­ся сле­за­ми и ска­зал: «Сла­ва Те­бе, Гос­по­ди, что в све­те сем спо­до­бил ме­ня при­нять горь­кую смерть из-за за­ви­сти и по­стра­дать за лю­бовь и сло­во Твое». Свя­щен­ник и от­рок, слу­га свя­то­го Бо­ри­са, уви­дев гос­по­ди­на сво­е­го осла­бев­шим и одер­жи­мым пе­ча­лью, горь­ко за­пла­ка­ли и ска­за­ли: «Ми­лый гос­по­дин наш до­ро­гой, ка­кой бла­го­да­ти спо­до­бил­ся ты, ибо не за­хо­тел про­ти­вить­ся бра­ту сво­е­му ра­ди люб­ви Хри­сто­вой, хоть и мно­го во­и­нов имел ты у се­бя».

Тут они уви­де­ли бе­гу­щих к шат­ру, блеск их ору­жия и об­на­жен­ные их ме­чи. Без ми­ло­сти бы­ло прон­зе­но чест­ное те­ло свя­то­го бла­жен­но­го стра­сто­терп­ца Хри­сто­ва Бо­ри­са. Его про­ткну­ли ко­пья­ми Пут­ша и Та­лец и Ело­вич Ляш­ко. Ви­дя сие, от­рок свя­то­го Бо­ри­са бро­сил­ся на те­ло его и ска­зал: «Не остав­лю те­бя, гос­по­дин мой до­ро­гой; тут пусть и я бу­ду спо­доб­лен окон­чить свою жизнь с то­бою». Был же он ро­дом вен­ге­рец, зва­ли его Ге­ор­гий, и был он лю­бим кня­зем без­мер­но. Тут прон­зи­ли и от­ро­ка.

Ра­нен­ный Бо­рис вы­бе­жал из шат­ра и на­чал умо­лять и упра­ши­вать убийц: «Бра­тья мои ми­лые и лю­би­мые! По­го­ди­те немно­го, дай­те мне по­мо­лить­ся Бо­гу мо­е­му». И он мо­лил­ся: «Гос­по­ди Бо­же ми­ло­сти­вый, сла­ва Те­бе, ибо осво­бо­дил ме­ня от пре­льще­ния жи­тия се­го. Сла­ва Те­бе, пре­щед­рый По­да­тель жиз­ни, спо­до­бив­ший ме­ня стра­да­ния свя­тых Тво­их му­че­ни­ков. Сла­ва Те­бе, Вла­ды­ко Че­ло­ве­ко­лю­бец, ис­пол­нив­ший же­ла­ние серд­ца мо­е­го. Сла­ва, Хри­сте, ми­ло­сер­дию Тво­е­му, ибо Ты на­пра­вил на пра­вый и мир­ный путь но­ги мои ид­ти к Те­бе без со­блаз­на. При­з­ри с вы­со­ты свя­то­сти Тво­ей; по­смот­ри на сер­деч­ное мое стра­да­ние, ко­то­рое я при­нял от сво­е­го срод­ни­ка. Ибо ра­ди Те­бя умерщ­вля­ют ме­ня се­го­дня. Они, как агн­ца, по­жи­ра­ют ме­ня. Зна­ешь, Гос­по­ди, зна­ешь, что я не про­тив­люсь, не воз­ра­жаю. Имея в сво­их ру­ках всех во­и­нов от­ца сво­е­го (их бы­ло 8 ты­сяч) и всех его лю­бим­цев, я не по­мыс­лил ни­че­го зло­го со­тво­рить бра­гу мо­е­му… И не по­ставь ему в ви­ну гре­ха се­го, но при­ми с ми­ром ду­шу мою. Аминь».

За­тем, об­ра­тив к убий­цам ис­том­лен­ное ли­цо свое и воз­зрев на них уми­лен­ны­ми оча­ми, за­ли­ва­ясь сле­за­ми, ска­зал им: «Бра­тья, при­сту­пи­те и окон­чи­те по­ве­лен­ное вам, и да бу­дет мир бра­ту мо­е­му и вам, бра­тья».

Мно­гие пла­ка­ли и взы­ва­ли: «Как уди­ви­тель­но, что ты не за­хо­тел сла­вы ми­ра се­го и ве­ли­чия, не за­хо­тел быть сре­ди чест­ных вель­мож. Кто не уди­вит­ся ве­ли­ко­му его сми­ре­нию, кто не сми­рит­ся, ви­дя и слы­ша его сми­ре­ние!»

По­слан­ные Свя­то­пол­ком из­би­ли и мно­гих от­ро­ков. Бла­жен­но­го Бо­ри­са они обер­ну­ли ша­тром и, по­ло­жив­ши на по­воз­ку, по­вез­ли. А ко­гда узнал о сем Свя­то­полк, то по­слал двух ва­ря­гов, и те прон­зи­ли ме­чом серд­це му­че­ни­ка. И тот­час свя­той скон­чал­ся, пре­дав ду­шу в ру­ки Бо­га Жи­ва, ме­ся­ца июля в 24 день. Те­ло его тай­но при­нес­ли в Вы­ш­го­род, по­ло­жи­ли у церк­ви свя­то­го Ва­си­лия и в зем­ле по­греб­ли его.

Так свя­той Бо­рис, при­яв ве­нец от Хри­ста Бо­га, был со­при­чтен с пра­вед­ны­ми и во­дво­рил­ся с про­ро­ка­ми и апо­сто­ла­ми и с ли­ка­ми му­че­ни­че­ски­ми, вос­пе­вая с Ан­ге­ла­ми, ве­се­лясь в ли­ке свя­тых.

Ока­ян­ные же убий­цы при­шли к Свя­то­пол­ку, счи­тая се­бя до­стой­ны­ми по­хва­лы. Та­ки­ми слу­га­ми бе­сы бы­ва­ют. Злой же че­ло­век, стре­мя­щий­ся ко злу, не усту­па­ет во зле бе­су. Бе­сы ве­ру­ют и Бо­га бо­ят­ся и тре­пе­щут (Иак.2:19), а злой че­ло­век Бо­га не бо­ит­ся и не сты­дит­ся лю­дей. Бе­сы бо­ят­ся Кре­ста Гос­под­ня, а злой че­ло­век да­же и Кре­ста не бо­ит­ся.

Не оста­но­вил­ся на сем убий­стве ока­ян­ный Свя­то­полк, но за­мыс­лил убить и Гле­ба, бра­та сво­е­го. И по­слал ска­зать бла­жен­но­му Гле­бу: «Иди ско­рей, отец очень нездо­ров и зо­вет те­бя».

Глеб тот­час сел на ко­ня и с ма­лой дру­жи­ной по­мчал­ся на зов. Ко­гда он до­е­хал до Вол­ги, у устья Тьмы на по­ле спо­ткнул­ся под ним конь в ка­на­ву и по­вре­дил се­бе но­гу. За­тем при­был к Смо­лен­ску и, отой­дя от Смо­лен­ска, невда­ле­ке оста­но­вил­ся на ре­ке Смя­дыне в лод­ке. В это вре­мя при­шла от Пред­сла­вы к Яро­сла­ву весть о смер­ти от­ца. Яро­слав же по­слал к Гле­бу со сло­ва­ми: «Не хо­ди, брат, отец у те­бя умер, а брат твой убит Свя­то­пол­ком». Услы­шав сие, бла­жен­ный за­пе­ча­лил­ся, горь­ко за­ры­дал и ска­зал: «Увы мне, гос­по­дин мой, дву­мя пла­ча­ми я пла­чу и се­тую дву­мя се­то­ва­ния­ми. Увы мне, увы мне, пла­чу я об от­це, пла­чу боль­ше, в от­ча­я­нии, по те­бе, брат и гос­по­дин мой Бо­рис. Как прон­зи­ли те­бя, как ты без­ми­ло­стив­но был пре­дан смер­ти, не от вра­га, но от сво­е­го бра­та при­ял ги­бель. Увы мне! Луч­ше бы мне уме­реть с то­бою, неже­ли жить в сем жи­тии од­но­му, оси­ро­тев­ше­му от те­бя».

Ко­гда свя­той Глеб так сте­нал, вне­зап­но по­яви­лись по­слан­ные Свя­то­пол­ком злые его слу­ги и ста­ли плыть к нему. Ко­гда лод­ки по­рав­ня­лись, зло­деи схва­ти­ли лод­ку кня­зя за уклю­чи­ны, по­тя­ну­ли к се­бе и ста­ли ска­кать в нее, имея в ру­ках об­на­жен­ные ме­чи. У греб­цов вы­па­ли из рук вес­ла и все по­мерт­ве­ли от стра­ха. Бла­жен­ный, ви­дя, что его хо­тят убить, взгля­нул на зло­де­ев уми­лен­ны­ми оча­ми и с со­кру­шен­ным серд­цем, сми­рен­ным ра­зу­мом и ча­стым воз­ды­ха­ни­ем, за­ли­ва­ясь сле­за­ми и сла­бея те­лом, стал жа­лоб­но мо­лить их: «Не тронь­те ме­ня, бра­тья мои ми­лые и до­ро­гие. Ка­кую оби­ду на­нес я бра­ту мо­е­му и вам, бра­тья и гос­по­да мои. Ес­ли есть оби­да, то ве­ди­те ме­ня к кня­зю ва­ше­му, а к мо­е­му бра­ту и гос­по­ди­ну. По­ща­ди­те юность мою, по­ми­луй­те, про­шу вас и умо­ляю. До­ка­жи­те мне, что зло­го сде­лал я».

Но убийц не по­сты­ди­ло ни од­но сло­во. Он же, ви­дя, что они не вни­ма­ют сло­вам его, стал го­во­рить: «Ва­си­лий, Ва­си­лий, отец мой, при­к­ло­ни слух твой и услышь го­лос мой. По­гля­ди, что слу­чи­лось с сы­ном тво­им, как без ви­ны за­ка­ла­ют ме­ня. Увы мне, увы мне! И ты, брат Бо­рис, услышь го­лос мой, по­гля­ди на скорбь серд­ца мо­е­го и по­мо­лись обо мне об­ще­му всех Вла­ды­ке, так как ты име­ешь дерз­но­ве­ние и пред­сто­ишь Пре­сто­лу Его».

Пре­кло­нив ко­ле­на, стал он так мо­лить­ся: «Пре­щед­рый, пре­ми­ло­сти­вый Гос­по­ди, не пре­зри слез мо­их, но с жа­ло­стью по­смот­ри на со­кру­ше­ние серд­ца мо­е­го. Вот я за­ка­ла­ем, но за что и за ка­кую оби­ду – не знаю. Ты ска­зал Сво­им апо­сто­лам: в тер­пе­нии ва­шем стя­жи­те ду­ши ва­ша (Лк.21:19). Смот­ри, Гос­по­ди, и су­ди. Вот го­то­ва ду­ша моя пе­ред То­бою, Гос­по­ди, и Те­бе сла­ву вос­сы­ла­ем, От­цу, и Сы­ну, и Свя­то­му Ду­ху».

За­тем, взгля­нув на убийц, ска­зал им ти­хим го­ло­сом: «При­сту­пай­те уж и кон­чай­те то, за­чем вы по­сла­ны». То­гда ока­ян­ный Го­ря­сер ве­лел его тот­час за­ре­зать, а стар­ший по­вар Гле­ба, име­нем Тор­чин, об­на­жив нож свой, пе­ре­ре­зал гор­ло бла­жен­но­му, как незло­би­во­му агн­цу. Сие бы­ло 5 сен­тяб­ря в по­не­дель­ник. И при­нес­лась Гос­по­ду жерт­ва чи­стая, свя­тая и бла­го­вон­ная и взо­шла в Небес­ные оби­те­ли к Бо­гу. И узрел свя­той же­лан­но­го бра­та, и оба они вос­при­я­ли вен­цы небес­ные, ко­то­рые так же­ла­ли.

Ока­ян­ные же убий­цы воз­вра­ти­лись к по­слав­ше­му их и ска­за­ли: «Со­тво­ри­ли мы по­ве­лен­ное то­бою».

Услы­шав это, Свя­то­полк воз­нес­ся серд­цем, и сбы­лось ска­зан­ное псал­мо­пев­цем Да­ви­дом: что хва­ли­ши­ся во зло­бе, сильне; без­за­ко­ние весь день… Се­го ра­ди Бог раз­ру­шит тя до кон­ца, вос­тор­га­ет тя и пре­се­лит тя от се­ле­ния тво­е­го, и ко­рень твой от зем­ли жи­вых (Пс.51:3-7).

Ко­гда свя­той Глеб был убит, те­ло его бро­си­ли в пу­стын­ном ме­сте, меж­ду двух ко­лод. Но Гос­подь ни­ко­гда не остав­ля­ет Сво­их ра­бов, как ска­зал Да­вид: хра­нит Гос­подь вся ко­сти их, ни еди­на от них со­кру­шит­ся (Пс.33:21). И вот, ко­гда те­ло свя­то­го дол­го ле­жа­ло на пу­сты­ре, Гос­подь не оста­вил его пре­бы­вать в неве­де­нии и небре­же­нии, но по­ка­зы­вал сие ме­сто то све­щой го­ря­щей, то про­хо­жие куп­цы, охот­ни­ки и пас­ту­хи слы­ша­ли пе­ние Ан­гель­ское. Но ни слы­шав­шим, не ви­дев­шим сие не при­шло на мысль по­ис­кать те­ло свя­то­го, по­ка Яро­слав, воз­му­щен­ный сим убий­ством, не по­шел вой­ной на бра­то­убий­цу, ока­ян­но­го Свя­то­пол­ка, ко­то­ро­го, при­няв мно­го бран­но­го тру­да, по­бе­дил, при по­мо­щи Бо­жи­ей и по­спе­ше­нии свя­тых кня­зей му­че­ни­ков. Так был по­срам­лен и по­беж­ден нече­сти­вый.

А ко­гда Яро­слав еще не знал о смер­ти от­ца, а Свя­то­полк уже стал кня­жить в Ки­е­ве, то ему при­шла весть от сест­ры Пред­сла­вы: «Отец у те­бя умер, Свя­то­полк кня­жит в Ки­е­ве, убил он Бо­ри­са, и на Гле­ба по­слал убийц. Бе­ре­гись его». Услы­шав сие, Яро­слав за­гру­стил об от­це, бра­те и на дру­гой день стал со­би­рать дру­жи­ну.

Со­брав ва­ряг ты­ся­чу, да дру­гих во­и­нов со­рок ты­сяч, Яро­слав при­звал Бо­га на по­мощь и по­шел на Свя­то­пол­ка со сло­ва­ми: «Не я на­чал из­би­вать бра­тьев, но он. Пусть же он и от­ве­тит за кровь бра­тьев, ибо без ви­ны про­лил он пра­вед­ную кровь Бо­ри­са и Гле­ба, и мне то же со­тво­рит. Но су­ди Бог по прав­де, чтобы пре­кра­ти­лась зло­ба греш­но­го». И по­шел на Свя­то­пол­ка. Тот же, услы­шав про по­ход Яро­сла­ва, со­брал бес­чис­лен­ное вой­ско Ру­си и пе­че­не­гов и вы­сту­пил к Лю­бе­чу.

Это бы­ло в ле­то 6524 (1016 г.). Оба вой­ска встре­ти­лись у Дне­пра, ста­ли од­но про­тив дру­го­го по обе сто­ро­ны ре­ки, и ни­ка­кое из них не име­ло сме­ло­сти на­чать бой. Так они и сто­я­ли друг про­тив дру­га око­ло 3 ме­ся­цев. И стал во­е­во­да Свя­то­пол­ка, ез­дя по бе­ре­гу, уко­рять нов­го­род­цев: «Что вы при­шли с хро­мым, вы – плот­ни­ки, вот мы вас за­ста­вим стро­ить нам хо­ро­мы». Услы­шав сие, нов­го­род­цы оскор­би­лись и ска­за­ли Яро­сла­ву: «Зав­тра пе­ре­ве­зем­ся через ре­ку. Ес­ли же кто не пой­дет с на­ми, са­ми убьем его». В ту по­ру бы­ли уже за­мо­роз­ки. На за­ре Яро­слав с вой­ском пе­ре­вез­лись через ре­ку, вы­са­ди­лись и от­толк­ну­ли лод­ки от бе­ре­га. И вот по­шли вой­ска друг на дру­га и столк­ну­лись.

Силь­ная бы­ла се­ча: пе­че­не­ги сто­я­ли за озе­ром и не мог­ли по­мочь Свя­то­пол­ку.

Во­и­ны Яро­сла­ва при­тис­ну­ли Свя­то­пол­ко­ву рать к озе­ру, столк­ну­ли их на лед, ко­то­рый под ни­ми про­ва­лил­ся. И стал одоле­вать Яро­слав. Ви­дя сие, Свя­то­полк бе­жал к ля­хам. Яро­слав же сел на от­цов­ском кня­же­нии в Ки­ев, по­сле то­го, как про­был в Нов­го­ро­де 28 лет.

Через 2 го­да Свя­то­полк по­шел про­тив Яро­сла­ва с ко­ро­лем Бо­ле­сла­вом и ля­ха­ми. Яро­слав же не успел при­го­то­вить­ся к бит­ве, и по­бе­дил Бо­ле­слав Яро­сла­ва. Бо­ле­слав во­шел со Свя­то­пол­ком в Ки­ев, а Яро­слав бе­жал с 4-мя му­жа­ми в Нов­го­род. И на­ча­ли они со­би­рать день­ги, с каж­до­го му­жа по 4 ку­ны, со ста­рост по 9 гри­вен, а с бо­яр – по 80 гри­вен. За­тем при­зва­ли ва­ря­гов и за­пла­ти­ли им со­бран­ные день­ги. Так со­брал Яро­слав боль­шое вой­ско. Безум­ный же Свя­то­полк ска­зал: «Из­би­вай­те по го­ро­дам ля­хов». Так и сде­ла­ли. То­гда Бо­ле­слав бе­жал из Ки­е­ва, за­хва­тив с со­бой иму­ще­ство и бо­яр. Яро­слав же устре­мил­ся на Свя­то­пол­ка и по­бе­дил его. Свя­то­полк бе­жал к пе­че­не­гам.

В ле­то 6527 (1019 г.) он воз­вра­тил­ся со мно­же­ством пе­че­не­гов. Яро­слав со­брал вой­ско и вы­сту­пил про­тив него на Аль­ту. Став на ме­сте, где был убит свя­той Бо­рис, он воз­дел ру­ки на небо и ска­зал: «Вот кровь бра­та мо­е­го во­пи­ет к Те­бе, Вла­ды­ко, как кровь Аве­ля. Ото­мсти за него Свя­то­пол­ку так, как бра­то­убий­це Ка­и­ну, на ко­то­ро­го Ты воз­ло­жил сте­на­ние и тря­се­ние (Быт.4:12). Мо­лю Те­бя, Гос­по­ди, пусть Свя­то­полк по­лу­чит то же. О, бра­тья мои, ес­ли вы и умер­ли те­лом, то жи­вы бла­го­да­тью и пред­сто­и­те Гос­по­ду. По­мо­ги­те мне мо­лит­вою».

Ска­зав сие, он по­шел на Свя­то­пол­ка, и по­ле у ре­ки Аль­ты по­кры­лось мно­же­ством во­и­нов. И со­шлись вой­ска на вос­хо­де солн­ца, и бы­ла злая се­ча, со­сту­па­лись триж­ды, би­лись це­лый день, и толь­ко к ве­че­ру одо­лел Яро­слав.

Сей же ока­ян­ный Свя­то­полк бе­жал. И на­пал на него бес, и рас­слаб­ли ко­сти его так, что он не мог си­деть на коне, и его нес­ли на но­сил­ках. Так до­нес­ли его до Бе­ре­стья. Он же го­во­рил: «Бе­ги­те, вот го­нят­ся за на­ми». По­сы­ла­ли про­тив по­го­ни, но ни­ко­го не на­хо­ди­ли. Ле­жа в немо­щи, Свя­то­полк все вска­ки­вал и го­во­рил: «Бе­жим, опять го­нят­ся. Ох мне!» Так не мог он по­быть на од­ном ме­сте. И про­бе­жал он через ляш­скую зем­лю, го­ни­мый гне­вом Бо­жи­им, и до­стиг пу­сты­ни меж­ду зем­лей ля­хов и че­хов. Тут он ли­шил­ся жиз­ни и при­нял воз­мез­дие от Гос­по­да, так как сви­де­тель­ство­ва­ла по­слан­ная на него бо­лезнь о веч­ной му­ке по смер­ти. Так был он ли­шен той и дру­гой жиз­ни: здесь он ли­шил­ся не толь­ко кня­же­ния, но и жи­тия, а там – не толь­ко Цар­ства Небес­но­го и пре­бы­ва­ния с Ан­ге­ла­ми, но и был пре­дан му­ке и ог­ню. Мо­ги­ла его оста­лась. От нее ис­хо­дит злой смрад, на по­ка­за­ние лю­дям, что, ес­ли услы­шав­ший о сем со­тво­рит по­доб­ное, то при­и­мет и гор­ше се­го. С то­го вре­ме­ни за­тих­ла в Рус­ской зем­ле кра­мо­ла, а Яро­слав по­лу­чил гос­под­ство в Ру­си. И стал он во­про­шать о те­ле­сах свя­тых, как и где они по­ло­же­ны. И по­ве­да­ли ему, что свя­той Бо­рис по­гре­бен в Вы­ш­го­ро­де, о свя­том же Гле­бе не все зна­ли, что он был убит в Смо­лен­ске. И то­гда ска­за­ли Яро­сла­ву близ­кие, что они слы­ша­ли о при­хо­див­ших от­ту­да, буд­то там они ви­де­ли си­я­ние и све­чи на пу­стын­ном ме­сте. Услы­хав сие, Яро­слав по­слал на по­ис­ки в Смо­ленск пре­сви­те­ров.

Те по­шли и отыс­ка­ли его те­ло там, где со­вер­ша­лись ви­де­ния. С по­чте­ни­ем, со све­ча­ми мно­ги­ми и ка­ди­ла­ми пе­ре­нес­ли они его в лод­ки и от­нес­ли в Вы­ш­го­род, где ле­жа­ло те­ло преб­ла­жен­но­го Бо­ри­са, там они вы­ры­ли мо­ги­лу и по­ло­жи­ли те­ло, изум­лен­ные его пре­крас­ным и цве­ту­щим ви­дом. Див­но и чуд­но и па­мя­ти до­стой­но, что те­ло свя­то­го столь­ко лет оста­ва­лось невре­ди­мым, не тро­ну­тое пло­то­яд­ны­ми зве­ря­ми и не толь­ко не по­чер­не­ло, как это бы­ва­ет с тру­па­ми, но бы­ло свет­ло, пре­крас­но, це­ло и бла­го­вон­но. Так Бог со­хра­нил остан­ки Сво­е­го стра­даль­ца. Мно­гие не ве­да­ли, что тут ле­жа­ли те­ле­са свя­тых стра­сто­терп­цев. Но, как ска­зал свя­той еван­ге­лист, не мо­жет град укры­ти­ся, вер­ху го­ры стоя. Ни­же вжи­га­ют све­тиль­ник и по­став­ля­ют его под спу­дом, но на свещ­ни­це, и све­тит всем (Мф.5:14-15), так и сих свя­тых Гос­подь по­ста­вил све­тить ми­ру и си­ять пре­мно­ги­ми чу­де­са­ми в Рус­ской стране, где мно­го страж­ду­щих по­лу­чи­ли спа­се­ние. На ме­стах же, где они при­ня­ли му­че­ни­че­ские вен­цы, бы­ли со­зда­ны церк­ви во имя их. И тво­ри­ли они здесь мно­го чу­дес.

Ди­вен Бог во свя­тых Сво­их, тво­ряй чу­де­са Един (Пс.67:36, 71:18), – вос­пел про­рок Да­вид. Пре­по­доб­ный же Иоанн Да­мас­кин пи­сал, что та­кие му­жи и по смер­ти жи­вы и Бо­гу пред­сто­ят. Ис­точ­ник на­ше­го спа­се­ния Вла­ды­ка Хри­стос по­мощь их по­даст, ибо от му­че­ни­че­ских те­лес ми­ро бла­го­ухан­ное ис­хо­дит. И кто в Бо­га ве­ру­ет и в на­деж­ду вос­кре­се­ния, тот не на­зо­вет их мерт­вы­ми. Ибо как мерт­вая плоть мо­жет тво­рить чу­де­са? Та­ки­ми бес от­го­ня­ет­ся, про­хо­дят бо­лез­ни, ис­це­ля­ют­ся немо­щи, сле­пые по­лу­ча­ют зре­ние, про­ка­жен­ные очи­ща­ют­ся, скор­би и несча­стия пре­кра­ща­ют­ся и вся­кое доб­рое да­я­ние от От­ца све­та через них ис­хо­дит. Они – за­ступ­ни­ки все­го ро­да, за нас Бо­гу мо­лит­вы тво­рят. По­чи­тая па­мять их, с уси­ли­ем тво­рим празд­ник свя­тых, ко­то­рых Гос­подь про­сла­вил пре­мно­гой бла­го­да­тью и чу­де­са­ми – сих чу­до­твор­цев и за­ступ­ни­ков всех стран на­шей Рус­ской зем­ли.

Мно­гие не зна­ли, что в Вы­ш­го­ро­де по­чи­ва­ют свя­тые му­че­ни­ки и стра­сто­терп­цы Хри­сто­вы Ро­ман и Да­вид, но Гос­подь не до­пу­стил, чтобы та­кое со­кро­ви­ще та­и­лось в зем­ле, и об­на­ру­жил его для всех. На ме­сте, где они ле­жа­ли, ино­гда ви­дел­ся ог­нен­ный столп, ино­гда же слы­ша­лось Ан­гель­ское пе­ние. Слы­ша сие и ви­дя, лю­ди при­хо­ди­ли по­кло­нять­ся со стра­хом на ме­сте том.

Од­на­жды при­шли к то­му ме­сту, где ле­жа­ли свя­тые, по­гре­бен­ные под зем­лею, ва­ря­ги, и один из них всту­пил на него; тот­час же огонь вы­шел из гро­ба и опа­лил но­ги ва­ря­га. Тот вско­чил, стал рас­ска­зы­вать и по­ка­зал дру­жине свои обо­жжен­ные но­ги. С тех пор не осме­ли­ва­лись под­хо­дить близ­ко, но со стра­хом по­кло­ня­лись.

Из­ве­стен слу­чай, ко­гда неожи­дан­но за­го­рел­ся храм во имя свя­ти­те­ля Ва­си­лия Ве­ли­ко­го, где бы­ли за­хо­ро­не­ны свя­тые стра­сто­терп­цы Бо­рис и Глеб. Это бы­ло вос­при­ня­то как некий знак Бо­жий, ибо храм дав­но об­вет­шал и нуж­дал­ся в об­нов­ле­нии.

По это­му слу­чаю Ки­ев­ский мит­ро­по­лит Иоанн (1008–1035) и бла­го­вер­ный князь Яро­слав при­шли на это ме­сто с крест­ным хо­дом, чтобы с бла­го­го­ве­ни­ем до­стать из зем­ли свя­тые мо­щи Бо­ри­са и Гле­ба. И, от­ко­пав, вы­ну­ли гроб из зем­ли. И при­сту­пил мит­ро­по­лит Иоанн и пре­сви­те­ры со стра­хом и лю­бо­вью, от­кры­ли гроб свя­тых и уви­де­ли чу­до пре­слав­ное. Те­ле­са свя­тых не име­ли ни­ка­ко­го по­вре­жде­ния, но бы­ли со­вер­шен­но це­лы и бе­лы, как снег, ли­ца их бы­ли свет­лы, как у Ан­ге­лов, бла­го­уха­ние ис­хо­ди­ло от них. Силь­но ди­ви­лись ар­хи­епи­скоп и все лю­ди. И от­нес­ли они те­ле­са в неболь­шую ча­сов­ню, ко­то­рая бы­ла по­став­ле­на на ме­сте сго­рев­шей церк­ви, и по­ло­жи­ли их над зем­лею на пра­вой сто­роне.

Был в Вы­ш­го­ро­де муж, име­нем Ми­ро­нег, ого­род­ник. Он имел сы­на, у ко­то­ро­го но­га вы­сох­ла и со­гну­лась. И не мог он хо­дить и не ощу­щал ее. Хо­дил же он, сде­лав се­бе де­ре­вян­ную но­гу. И при­шел он к свя­тым, при­пал к гро­бу и мо­лил­ся Бо­гу и свя­тым, про­ся от свя­тых ис­це­ле­ния. Так день и ночь мо­лил­ся он со сле­за­ми. Од­наж­ды но­чью яви­лись ему свя­тые стра­сто­терп­цы Хри­сто­вы Ро­ман и Да­вид и спро­си­ли: «Что ты во­пи­ешь к нам?» Тот по­ка­зал но­гу. Они взя­ли но­гу сухую и три­жды ее пе­ре­кре­сти­ли. Про­бу­див­шись от сна, он уви­дел се­бя здо­ро­вым и вско­чил, сла­вя Бо­га и свя­тых. За­тем он по­ве­дал всем, как свя­тые его ис­це­ли­ли, и ска­зал, что ви­дел и Ге­ор­гия, от­ро­ка свя­то­го Бо­ри­са, ко­то­рый шел пе­ред свя­ты­ми, неся све­чу. Ви­дя та­кое чу­до, лю­ди про­сла­ви­ли Бо­га.

Князь Яро­слав, при­звав мит­ро­по­ли­та Иоан­на, с ве­се­ли­ем по­ве­дал ему слы­шан­ное. Ар­хи­епи­скоп так­же воз­дал хва­лу Бо­гу и дал кня­зю бо­го­угод­ный со­вет по­стро­ить цер­ковь. И по­стро­и­ли цер­ковь ве­ли­кую, име­ю­щую пять глав, в 1026 го­ду. С крест­ным хо­дом мит­ро­по­лит Иоанн, князь Яро­слав, все свя­щен­ни­ки и весь на­род пе­ре­нес­ли в цер­ковь мо­щи свя­тых и освя­ти­ли ее. И уста­но­ви­ли празд­но­ва­ние 24 июля, ко­гда был убит преб­ла­жен­ный Бо­рис.

Ко­гда на Свя­той ли­тур­гии при­сут­ство­ва­ли князь и мит­ро­по­лит, слу­чи­лось быть в хра­ме че­ло­ве­ку хро­мо­му. С боль­шим тру­дом при­полз он в храм, мо­лясь Бо­гу и свя­тым. И тот­час ста­ли креп­ки­ми но­ги его, бла­го­да­тью Бо­жи­ей и мо­лит­ва­ми свя­тых. И вос­став, по­шел он пе­ред все­ми. Ви­дя сие чу­до, бла­го­вер­ный князь Яро­слав, мит­ро­по­лит и все лю­ди воз­да­ли хва­лу Бо­гу и свя­тым.

По­сле ли­тур­гии князь по­звал на тра­пе­зу всех, и мит­ро­по­ли­та, и пре­сви­те­ров, и спра­ви­ли они празд­ник, как по­до­ба­ет. И мно­го име­ния раз­дал князь ни­щим, си­ро­там и вдо­ви­цам.

И вот скон­чал­ся Яро­слав (в 1054 го­ду), оста­вив на­след­ни­ка­ми сво­их сы­но­вей Изя­с­ла­ва, Свя­то­сла­ва и Все­во­ло­да, раз­де­лив меж­ду ни­ми на­сле­дие. В по­сле­дую­щие го­ды Вы­ш­го­род­ский Бо­ри­со­глеб­ский храм с мо­ща­ми свя­тых стра­сто­терп­цев ста­но­вит­ся се­мей­ным хра­мом Яро­сла­ви­чей, свя­ти­ли­щем их брат­ской люб­ви и сов­мест­но­го слу­же­ния Ро­дине.

Про­шло два го­да, и цер­ковь уже об­вет­ша­ла. При­дя од­на­жды в нее, Изя­с­лав Яро­сла­вич уви­дел ее вет­хость, при­звал стар­ши­ну плот­ни­ков и ве­лел ему по­стро­ить но­вую, од­но­гла­вую цер­ковь во имя свя­тых стра­сто­терп­цев. Ко­гда цер­ковь бы­ла за­кон­че­на со­всем, бо­го­лю­бец Изя­с­лав умо­лил ар­хи­епи­ско­па Ге­ор­гия, чтобы тот учре­дил пе­ре­не­се­ние мо­щей свя­тых в но­вую цер­ковь. И взя­ли преж­де кня­зья на ра­ме­на те­ло свя­то­го Бо­ри­са в ра­ке де­ре­вян­ной и по­нес­ли в пред­ше­ствие пре­по­доб­ных чер­но­риз­цев со све­ча­ми. За ино­ка­ми шли дья­ко­ны и пре­сви­те­ры, за­тем мит­ро­по­лит и епи­ско­пы. И при­нес­ши, по­ста­ви­ли ра­ку в церк­ви, от­кры­ли ее, и ис­пол­ни­лась цер­ковь бла­го­уха­ния чуд­но­го. За­тем взя­ли ка­мен­ную ра­ку с те­лом свя­то­го Гле­ба, по­ста­ви­ли на са­ни и, взяв­шись за ве­рев­ки, по­вез­ли их. И ко­гда бы­ли уже в две­рях, оста­но­ви­лась ра­ка и не дви­ну­лась впе­ред. То­гда по­ве­ле­ли на­ро­ду воск­ли­цать: Гос­по­ди, по­ми­луй! – и мо­ли­лись Гос­по­ду и свя­тым. И тот­час сдви­ну­ли ра­ку. Мит­ро­по­лит Ге­ор­гий взял ру­ку свя­то­го Гле­ба и бла­го­сло­вил ею кня­зей.

И с тех пор (1072 г.) уста­но­вил­ся сей празд­ник 2 мая в честь и сла­ву свя­тых му­че­ни­ков, бла­го­да­тью Гос­по­да на­ше­го Иису­са Хри­ста. Этот день па­мя­ти пе­ре­не­се­ния мо­щей так­же стал ши­ро­ко празд­но­вать­ся на Ру­си. Ле­то­пись под 1093 го­дом со­об­ща­ет, что празд­ник свя­тых Бо­ри­са и Гле­ба явил­ся но­вым ве­ли­ким празд­ни­ком зем­ли Рус­ской. Бо­ри­со­глеб­ский храм с мо­ща­ми свя­тых стра­сто­терп­цев про­сла­вил­ся мно­ги­ми чу­дес­ны­ми ис­це­ле­ни­я­ми, да­ро­ван­ны­ми по ми­ло­сти Бо­жи­ей всем, при­хо­див­шим с ве­рой и мо­лит­вой.

Некий че­ло­век был нем и хром, но­га у него бы­ла от­ня­та по ко­ле­но. Сде­лав де­ре­вян­ную но­гу, он хо­дил на ней. И пре­бы­вал у церк­ви свя­тых с ины­ми убо­ги­ми, при­ни­мая от хри­сти­ан ми­ло­сты­ню. В один из дней слу­чи­лось же так, что ему не да­ли ни есть, ни пить, и си­дел он, го­лод­ный и жаж­ду­щий. То­гда вне­зап­но впал он в ис­ступ­ле­ние и ви­де­ние ви­дел. Пред­ста­ви­лось ему, что он си­дит у церк­ви свя­тых. И уви­дел он Бо­ри­са и Гле­ба, вы­шед­ших как бы из ал­та­ря и шед­ших к нему, и пал он ниц. Свя­тые взя­ли его за ру­ку, по­са­ди­ли его и ста­ли го­во­рить об ис­це­ле­нии его. По­том пе­ре­кре­сти­ли уста его, взя­ли его боль­ную но­гу, как бы по­ма­за­ли мас­лом и по­тя­ну­ли ее за ко­ле­но. Все сие недуж­ный как бы во сне ви­дел, ибо он упал ниц. Уви­дев его рас­про­стер­тым на зем­ле, лю­ди по­вер­ты­ва­ли его ту­да и сю­да. Он ле­жал как мерт­вый, не имея сил дви­нуть ни уста­ми, ни оча­ми. Толь­ко ду­ша его в нем бы­ла и серд­це би­лось. Все ду­ма­ли, что его по­ра­зил бес. Взя­ли его, по­нес­ли и по­ло­жи­ли у церк­ви свя­тых, пе­ред две­ря­ми. Мно­го лю­дей сто­я­ло во­круг, смот­ре­ли и ди­ви­лись пре­слав­но­му чу­ду. Из ко­ле­на стра­даль­ца по­яви­лась но­га и ста­ла рас­ти, по­ка не срав­ня­лась с дру­гой, и это про­изо­шло не в дол­гий срок, а в один час. Ви­дя сие, на­хо­див­ши­е­ся тут про­сла­ви­ли Бо­га и его угод­ни­ков, му­че­ни­ков Ро­ма­на и Да­ви­да. И все вос­клик­ну­ли: «Кто воз­гла­го­лет си­лы Гос­под­ни, слы­ша­ны со­тво­рит вся хва­лы Его. Ди­вен Бог тво­ряй чу­де­са Един» (Пс.105:2, 71:18).

Жил в го­ро­де некий сле­пец. При­хо­дил он к церк­ви свя­то­го Ге­ор­гия и мо­лил­ся свя­то­му, про­ся про­зре­ния. Од­на­жды но­чью явил­ся ему свя­той му­че­ник Ге­ор­гий и ска­зал: «Что ты взы­ва­ешь ко мне! Ес­ли ты хо­чешь про­зреть, я те­бе по­ве­даю, как се­го до­стиг­нуть. Иди к свя­тым Бо­ри­су и Гле­бу, они, ес­ли по­же­ла­ют, да­ру­ют те­бе зре­ние, о ко­то­ром ты про­сишь. Ибо им да­на бла­го­дать от Бо­га в стране Рус­ской ис­це­лять вся­кие му­ки и неду­ги».

Ви­дя сие и слы­ша, сле­пец про­бу­дил­ся и от­пра­вил­ся в путь, как ему бы­ло ве­ле­но. При­шел он к церк­ви свя­тых му­че­ни­ков и про­был тут несколь­ко дней, при­па­дая и мо­ля свя­тых, по­ка они не по­се­ти­ли его. И про­зрел он и стал ви­деть, сла­вя Бо­га и свя­тых му­че­ни­ков. И рас­ска­зал он всем, как ви­дел, что при­шли к нему свя­тые му­че­ни­ки, пе­ре­кре­сти­ли ему гла­за три­жды, и тот­час они от­верз­лись. Все воз­бла­го­да­ри­ли Бо­га за те пре­слав­ные, пре­див­ные и неска­зан­ные чу­де­са, ко­то­рые тво­ри­лись свя­ты­ми му­че­ни­ка­ми. Ибо на­пи­са­но: во­лю бо­я­щих­ся Его со­тво­рит и мо­лит­ву их услы­шит (Пс.144:19), и еще: вся ели­ка вос­хо­те со­тво­ри (Пс.113:11).

То­гда Свя­то­слав, сын Яро­сла­ва, за­мыс­лил со­здать свя­тым ка­мен­ную цер­ковь, но успел до­ве­сти клад­ку стен лишь до вось­ми лок­тей и скон­чал­ся в 1079 го­ду. Все­во­лод, став кня­зем зем­ли Рус­ской, до­вер­шил ее всю. Ко­гда же она бы­ла окон­че­на, тот­час, в ту же ночь, упал ее верх, и вся она раз­ру­ши­лась.

По­чи­та­ние свя­тых Бо­ри­са и Гле­ба силь­но раз­ви­лось в эпо­ху вну­ков Яро­сла­ва, при­во­дя неред­ко к свое­об­раз­но­му бла­го­че­сти­во­му со­рев­но­ва­нию меж­ду ни­ми. Сын Изя­с­ла­ва Свя­то­полк († 1113) устро­ил свя­тым се­реб­ря­ные ра­ки, сын Все­во­ло­да Вла­ди­мир Мо­но­мах († 1125) в 1102 го­ду тай­но, но­чью, при­слал ма­сте­ров и око­вал се­реб­ря­ные ра­ки ли­ста­ми зо­ло­та. Но их пре­взо­шел сын Свя­то­сла­ва Олег († 1115), ко­то­рый «умыс­лил воз­двиг­нуть со­кру­шив­шу­ю­ся ка­мен­ную цер­ковь и, при­ве­дя стро­и­те­лей, дал в оби­лии все­го, что нуж­но». Цер­ковь бы­ла го­то­ва в 1111 го­ду. Рас­пи­са­ли ее. Олег мно­го по­нуж­дал и мо­лил Свя­то­пол­ка, чтобы пе­ре­не­сти в нее свя­тые мо­щи. Свя­то­полк не хо­тел, «зане не он со­здал эту цер­ковь». Пе­ре­не­се­ние мо­щей со­вер­ши­лось 2 мая 1115 го­да.

Во­об­ще же име­на Бо­рис и Глеб так­же, как Ро­ман и Да­вид, бы­ли из­люб­лен­ны­ми во мно­гих по­ко­ле­ни­ях рус­ских кня­зей. Кня­зья со­стя­за­лись в со­зда­нии ве­ли­ко­леп­ных хра­мов свя­тым му­че­ни­кам. Сам Олег, кро­ме Вы­ш­го­род­ско­го хра­ма, воз­двиг в 1115 го­ду Бо­ри­со­глеб­ский со­бор в Ста­рой Ря­за­ни (по­че­му и епар­хия на­зы­ва­лась поз­же Бо­ри­со­глеб­ской). Его брат Да­вид стро­ит та­кой же в Чер­ни­го­ве (в 1120 го­ду). В 1132 го­ду Юрий Дол­го­ру­кий по­стро­ил цер­ковь Бо­ри­са и Гле­ба в Ки­дек­ше на ре­ке Нер­ли, «где бы­ло ста­но­ви­ще свя­то­го Бо­ри­са». В 1145 го­ду свя­той Ро­сти­слав Смо­лен­ский «за­ло­жи цер­ковь ка­мен­ну на Смя­ды­ни», в Смо­лен­ске. В сле­ду­ю­щем го­ду воз­ник пер­вый (де­ре­вян­ный) Бо­ри­со­глеб­ский храм в Нов­го­ро­де. В 1167 го­ду на сме­ну де­ре­вян­но­му за­кла­ды­ва­ет­ся ка­мен­ный, окон­чен­ный и освя­щен­ный в 1173 го­ду.

Вы­ш­го­род­ские свя­ты­ни бы­ли не един­ствен­ным цен­тром ли­тур­ги­че­ско­го цер­ков­но­го по­чи­та­ния свя­тых стра­сто­терп­цев Бо­ри­са и Гле­ба, рас­про­стра­нен­но­го по всей Рус­ской зем­ле. Преж­де все­го, су­ще­ство­ва­ли хра­мы и мо­на­сты­ри в кон­крет­ных мест­но­стях, свя­зан­ных с му­че­ни­че­ским по­дви­гом свя­тых и их чу­дес­ной по­мо­щью лю­дям: храм Бо­ри­са и Гле­ба на До­ро­го­жи­че, на пу­ти в Вы­ш­го­род, где свя­той Бо­рис, по пре­да­нию, ис­пу­стил дух; Бо­ри­со­глеб­ский мо­на­стырь на Тме, близ Торж­ка (ос­но­ван в 1030 го­ду), где хра­ни­лась гла­ва свя­то­го Ге­ор­гия Уг­ри­на. Бо­ри­со­глеб­ские хра­мы бы­ли воз­двиг­ну­ты на Аль­те – в па­мять по­бе­ды Яро­сла­ва Муд­ро­го над Свя­то­пол­ком Ока­ян­ным 24 июля 1019 го­да, и на Гзе­ни, в Нов­го­ро­де – на ме­сте по­бе­ды над волх­вом Гле­ба Свя­то­сла­ви­ча.

И умно­жа­лись чу­де­са свя­тых, и, как пи­са­но во Свя­том Еван­ге­лии, ни все­му ми­ру вме­сти­ти пи­ше­мых (Ин.21:25); они тво­ри­лись, не бу­дучи за­пи­сы­ва­е­мы, и кто знал о них – рас­ска­зы­вал.

В го­ро­де Вла­ди­ми­ре За­лес­ском кня­жил внук Вла­ди­ми­ра Мо­но­ма­ха Все­во­лод Юрь­евич. На него в 1175 го­ду вос­ста­ли два пле­мян­ни­ка – Мсти­слав и Яро­полк Ро­сти­сла­ви­чи. По­сле ве­ли­кой бит­вы Ро­сти­сла­ви­чи бы­ли по­ра­же­ны Все­во­ло­дом, за­хва­че­ны в плен и при­ве­де­ны во Вла­ди­мир. Все­во­лод при­ста­вил к ним стра­жу, но поз­во­лил им хо­дить на сво­бо­де. Вла­ди­мир­цы, ви­дя сих пле­нен­ных кня­зей на сво­бо­де, а не в тем­ни­це, воз­роп­та­ли, и ве­ли­кий князь не мог удер­жать на­род от мя­те­жа. Вла­ди­мир­цы раз­ме­та­ли тем­ни­цу и, схва­тив­ши Мсти­сла­ва и Яро­пол­ка, осле­пи­ли их и от­пу­сти­ли. Так несчаст­ные Ро­сти­сла­ви­чи, хо­тев­шие боль­шей сла­вы и вла­сти, бы­ли усми­ре­ны и ослеп­ле­ны. И вот по­шли они к Смо­лен­ску и при­шли на Смя­ды­ню в цер­ковь свя­тых му­че­ни­ков Бо­ри­са и Гле­ба. Был же то­гда день па­мя­ти уби­е­ния свя­то­го Гле­ба, 5 сен­тяб­ря. И мо­ли­лись кня­зья Бо­гу с ве­ли­ким усер­ди­ем и при­зы­ва­ли на по­мощь свя­тых му­че­ни­ков, как срод­ни­ков сво­их, чтобы свя­тые по­сла­ли им об­лег­че­ние, так как яз­вы на ме­сте очей гно­и­лись у них. Ко­гда они мо­ли­лись, сна­ча­ла об­лег­чи­лась боль, а за­тем неожи­дан­но им бы­ло да­ро­ва­но про­зре­ние. Яс­но ви­дя, на­ча­ли Ро­сти­сла­ви­чи сла­вить и бла­го­да­рить Бо­га, Пре­чи­стую Бо­го­ро­ди­цу и свя­тых кня­зей Ро­ма­на и Да­ви­да. И воз­вра­ти­лись они с ра­до­стью в до­ма свои, рас­ска­зы­вая всю­ду о ми­ло­сти Гос­под­ней, по­дан­ной им по мо­лит­ве свя­тых му­че­ни­ков.

В го­ро­де Ту­ро­ве жил в древ­ние вре­ме­на ста­рец некий, име­нем Мар­тин. И стра­дал он ча­сто от бо­лез­ни жи­во­та. Ко­гда стра­да­ния при­сту­па­ли к нему, ста­рец ле­жал, кри­ча от бо­ли, не имея сил встать и по­за­бо­тить­ся о те­ле сво­ем. Од­на­жды, хво­рая тем неду­гом, ле­жал он в кел­лии и из­не­мо­гал от жаж­ды. Но ни­кто не по­се­тил его, так как во­круг мо­на­сты­ря то­гда раз­ли­лась во­да. На тре­тий день во­шли к нему свя­тые му­че­ни­ки Бо­рис и Глеб, в том ви­де, как они бы­ли изо­бра­же­ны на иконе, и спро­си­ли: «Чем ты хво­ра­ешь, стар­че?» Тот рас­ска­зал им о сво­ем неду­ге. «Не на­до ли те­бе во­ды?» – «О, гос­по­да мои, – от­ве­чал ста­рец, – уже дав­но я жаж­ду». Один из них взял ко­ро­мыс­ло и при­нес во­ды, а дру­гой за­черп­нул ков­шик. И на­по­и­ли они стар­ца. То­гда он спро­сил: «Чьи вы де­ти?» Они ему от­ве­ча­ли: «Мы бра­тья Яро­сла­ва». — Ста­рец, ду­мая, что они род­ствен­ни­ки кня­зя Яро­сла­ва, ска­зал: «Да по­шлет вам Гос­подь мно­гие ле­та, гос­по­да мои, возь­ми­те са­ми хлеб и ешь­те, ибо я не мо­гу по­слу­жить вам». Они от­ве­ча­ли: «Пусть хлеб оста­нет­ся для те­бя, а мы пой­дем. Ты же не хво­рай боль­ше, но усни». И тот­час ста­ли неви­ди­мы. Вы­здо­ро­вев, ста­рец по­нял, что его по­се­ти­ли свя­тые Бо­рис и Глеб, и, встав, про­сла­вил Бо­га и угод­ни­ков Его. И с тех пор ни­ко­гда не хво­рал он тем неду­гом, был здо­ров и рас­ска­зы­вал бра­тии о ис­це­ле­нии, да­ро­ван­ном ему свя­ты­ми му­че­ни­ка­ми.

Бла­го­вер­ный князь Алек­сандр Яро­сла­вич, про­зван­ный Нев­ским, во вре­мя кня­же­ния сво­е­го в Ве­ли­ком Нов­го­ро­де вел вой­ну со шве­да­ми. Ко­гда он с вой­ском при­шел на ре­ку Неву, один из его во­е­вод, бо­го­бо­яз­нен­ный муж, име­нем Филипп, ис­пол­няя по­ру­чен­ную ему ноч­ную стра­жу, уви­дел при вос­хо­де солн­ца плы­ву­щий по во­де ко­рабль; по­сре­ди ко­раб­ля сто­я­ли свя­тые му­че­ни­ки Бо­рис и Глеб в одеж­дах черв­лен­ных, греб­цы же си­де­ли, оде­тые как бы мглою. И ска­зал свя­той Бо­рис свя­то­му Гле­бу: «Брат Глеб, пой­дем ско­рее, по­мо­жем срод­ни­ку на­ше­му кня­зю Алек­сан­дру про­тив неисто­вых вра­гов».

Сие ви­де­ние во­е­во­да по­ве­дал кня­зю сво­е­му. И в тот день князь Алек­сандр по­мо­щью свя­тых му­че­ни­ков Бо­ри­са и Гле­ба по­бе­дил и по­прал си­лу шве­дов, во­ждя их Бир­ге­ра сам уяз­вил ме­чом в ли­цо и с тор­же­ством воз­вра­тил­ся в Ве­ли­кий Нов­го­род в 1240 го­ду.

По­доб­ным же об­ра­зом, ко­гда ве­ли­кий князь Мос­ков­ский Ди­мит­рий Иоан­но­вич вел вой­ну с ца­рем та­тар­ским Ма­ма­ем, ноч­ной страж Фо­ма Ха­ци­бе­ев ви­дел от­кры­тое ему Бо­гом та­кое ви­де­ние. На вы­со­те по­ка­за­лось боль­шое об­ла­ко, и вот с во­сто­ка шли как бы ве­ли­кие пол­ки, с юга же яви­лись двое юно­шей, дер­жав­шие в ру­ках све­чи и ост­рые об­на­жен­ные ме­чи. Сии юно­ши бы­ли свя­тые му­че­ни­ки Бо­рис и Глеб. И ска­за­ли они во­е­во­дам та­тар­ским: «Кто вам ве­лел ис­треб­лять оте­че­ство на­ше, от Гос­по­да нам да­ро­ван­ное?» И ста­ли они сечь вра­гов, так что ни­кто из них не уце­лел. На­ут­ро страж тот по­ве­дал свое ви­де­ние ве­ли­ко­му кня­зю. Князь же, воз­ве­дя очи на небо и воз­дев ру­ки, стал мо­лить­ся со сле­за­ми, го­во­ря: «Гос­по­ди Че­ло­ве­ко­люб­че, по мо­лит­вам свя­тых му­че­ни­ков Бо­ри­са и Гле­ба по­мо­ги мне! Как Мо­и­сею на Ама­ли­ка (Исх.17), как Да­ви­ду на Го­лиа­фа (1Цар.17), как Яро­сла­ву на Свя­то­пол­ка, как пра­де­ду мо­е­му Алек­сан­дру на швед­ско­го ко­ро­ля, так и мне на Ма­мая по­дай по­мощь».

И вот в день 8 сен­тяб­ря 1380 го­да ве­ли­кий князь Мос­ков­ский Ди­мит­рий, по мо­лит­ве свя­тых стра­сто­терп­цев Бо­ри­са и Гле­ба, по­бе­дил Ма­мая, ца­ря та­тар­ско­го.

Свя­тые стра­сто­терп­цы Бо­рис и Глеб бы­ли пер­вы­ми рус­ски­ми свя­ты­ми, ка­но­ни­зи­ро­ван­ны­ми Рус­ской и Ви­зан­тий­ской Церк­вя­ми. Служ­ба им бы­ла со­став­ле­на вско­ре по­сле их кон­чи­ны, со­ста­ви­те­лем ее был свя­ти­тель Иоанн I, мит­ро­по­лит Ки­ев­ский (1008–1035), что под­твер­жда­ют за­пи­си в Ми­не­ях XII ве­ка. Сви­де­тель­ством осо­бо­го по­чи­та­ния на Ру­си свя­тых му­че­ни­ков Бо­ри­са и Гле­ба слу­жат мно­го­чис­лен­ные спис­ки жи­тий, ска­за­ний о мо­щах, чу­де­сах и по­хваль­ных слов в ру­ко­пис­ных и пе­чат­ных кни­гах XII–XIX вв. Их за­ступ­ни­че­ство про­сти­ра­ет­ся на всех, кто с ве­рой об­ра­ща­ет­ся к ним в сво­их мо­лит­вах.

[/spoiler]

[spoiler]

Адми­рал рос­сий­ско­го фло­та Фе­о­дор Уша­ков ро­дил­ся 13 фев­ра­ля 1745 го­да в сель­це Бур­на­ко­во Ро­ма­нов­ско­го уез­да Яро­слав­ской про­вин­ции и про­ис­хо­дил из небо­га­то­го, но древ­не­го дво­рян­ско­го ро­да. Ро­ди­те­лей его зва­ли Фе­о­дор Иг­на­тье­вич и Па­рас­ке­ва Ни­ки­тич­на, и бы­ли они людь­ми бла­го­че­сти­вы­ми и глу­бо­ко ве­ру­ю­щи­ми.

В по­сле­пет­ров­ские вре­ме­на дво­рян­ских юно­шей обык­но­вен­но опре­де­ля­ли в гвар­дию, слу­жил в ней и отец бу­ду­ще­го адми­ра­ла Фе­о­дор Иг­на­тье­вич, и да­же при­шлось ему по­во­е­вать с тур­ка­ми в вой­ну 1735–1739 го­дов, но по­сле рож­де­ния тре­тье­го сы­на Фе­о­до­ра он был уво­лен от служ­бы с по­жа­ло­ва­ни­ем сер­жант­ско­го чи­на лейб-гвар­дии Пре­об­ра­жен­ско­го пол­ка. Вер­нув­шись в род­ное сель­цо, он сме­нил цар­скую служ­бу на хо­зяй­ствен­ные хло­по­ты и вос­пи­та­ние де­тей.

День рож­де­ния бу­ду­ще­го адми­ра­ла Рос­сий­ско­го фло­та – 13 фев­ра­ля – при­хо­дит­ся меж­ду празд­но­ва­ни­ем па­мя­ти двух во­и­нов-ве­ли­ко­му­че­ни­ков: Фе­о­до­ра Стра­ти­ла­та и Фе­о­до­ра Ти­ро­на (па­мять 8 и 17 фев­ра­ля), – а вся жизнь рос­сий­ско­го фло­то­вод­ца, от мла­ден­че­ства до дня кон­чи­ны, про­шла под бла­го­твор­ным вли­я­ни­ем его род­но­го дя­ди, пре­по­доб­но­го Фе­о­до­ра Са­нак­сар­ско­го – ве­ли­ко­го во­и­на в ду­хов­ной бра­ни. Пре­по­доб­ный Фе­о­дор ро­дил­ся и вы­рос в том же сель­це Бур­на­ко­во, от­сю­да ушел в юно­сти слу­жить в сто­лич­ную гвар­дию, но за­тем, стре­мясь ду­шою к ино­му слу­же­нию, же­лая стя­жать зва­ние во­и­на Ца­ря Небес­но­го, бе­жал из сто­ли­цы в пу­стын­ные двин­ские ле­са, чтобы од­но­му Бо­гу ра­бо­тать, укреп­ля­ясь в по­дви­ге по­ста и мо­лит­вы; был сыс­кан, до­став­лен к им­пе­ра­три­це, ко­то­рая, вняв Про­мыс­лу Бо­жи­е­му о мо­ло­дом по­движ­ни­ке, бла­го­во­ли­ла оста­вить его в Алек­сан­дро-Нев­ском мо­на­сты­ре, где он при­нял мо­на­ше­ский по­стриг в 1748 го­ду, – и это ис­клю­чи­тель­ное для дво­рян­ско­го се­мей­ства Уша­ко­вых со­бы­тие, вку­пе с по­сле­ду­ю­щи­ми из­ве­сти­я­ми о его мо­на­ше­ском слу­же­нии Бо­гу, бы­ло по­сто­ян­ным пред­ме­том бе­сед сре­ди род­ствен­ни­ков и слу­жи­ло им на­зи­да­тель­ным при­ме­ром.

Боль­шое се­мей­ство Уша­ко­вых со­сто­я­ло в при­хо­де хра­ма Бо­го­яв­ле­ния-на-Ост­ро­ву, на­хо­див­ше­го­ся в трех вер­стах от Бур­на­ко­во на ле­вом бе­ре­гу Вол­ги. В этом хра­ме Фе­о­до­ра кре­сти­ли, здесь же бы­ла шко­ла для дво­рян­ских де­тей, где он обу­чал­ся гра­мо­те и сче­ту. Фе­о­дор Иг­на­тье­вич и Па­рас­ке­ва Ни­ки­тич­на, бу­дучи очень на­бож­ны, по­чи­та­ли глав­ным усло­ви­ем вос­пи­та­ния де­тей раз­ви­тие вы­со­ких ре­ли­ги­оз­ных чувств и стро­гой нрав­ствен­но­сти. Эти чув­ства, воз­буж­ден­ные при­ме­ра­ми се­мей­ства и осо­бен­но род­но­го дя­ди-мо­на­ха, глу­бо­ко за­пе­чат­ле­лись в серд­це воз­рас­тав­ше­го от­ро­ка, со­хра­ни­лись и ста­ли гос­под­ству­ю­щи­ми во всю его по­сле­ду­ю­щую жизнь. В глу­ши де­ре­вен­ско­го по­ме­стья бы­ло мно­го про­сто­ра для физи­че­ско­го раз­ви­тия; от­рок Фе­о­дор, об­ла­дая врож­ден­ным без­стра­ши­ем ха­рак­те­ра, неред­ко, в со­про­вож­де­нии та­ких же смель­ча­ков, от­ва­жи­вал­ся, как от­ме­ча­ют био­гра­фы, на по­дви­ги не по ле­там – так, на­при­мер, со ста­ро­стою де­рев­ни сво­ей он ха­жи­вал на мед­ве­дя. Эти ка­че­ства – без­стра­шие и пре­не­бре­же­ние опас­но­стью – так­же укре­пи­лись в ха­рак­те­ре Фе­о­до­ра. Скром­ный и уступ­чи­вый в обыч­ных усло­ви­ях, Фе­о­дор Уша­ков как бы пе­ре­рож­дал­ся в ми­ну­ты опас­но­сти и без стра­ха смот­рел ей пря­мо в ли­цо.

В воз­расте шест­на­дца­ти лет Фе­о­дор был пред­став­лен в ге­рольд­мей­стер­скую кон­то­ру для смот­ра, где и по­ка­зал, что «рос­сий­ской гра­мо­те и пи­сать обу­чен… же­ла­ет-де он, Фе­о­дор, в Мор­ской ка­дет­ский кор­пус в ка­де­ты».

Мор­ской ка­дет­ский кор­пус рас­по­ла­гал­ся в Санкт-Пе­тер­бур­ге, на уг­лу на­бе­реж­ной Боль­шой Невы и 12-й ли­нии Ва­си­льев­ско­го ост­ро­ва. В фев­ра­ле 1761 го­да ту­да был за­чис­лен Фе­о­дор Уша­ков, но дя­ди сво­е­го в Алек­сан­дро-Нев­ском мо­на­сты­ре уже не за­стал – мо­нах Фе­о­дор был в Са­нак­са­ре, на бе­ре­гу Мок­ши, в Там­бов­ской про­вин­ции.

Ко вре­ме­ни по­ступ­ле­ния Фе­о­до­ра Уша­ко­ва Мор­ской кор­пус пред­став­лял со­бою еще не на­стро­ив­ше­е­ся для пра­виль­ной учеб­ной жиз­ни за­ве­де­ние. На­у­ки пре­по­да­ва­лись до­ста­точ­но хо­ро­шо, чтобы об­ра­зо­вать ис­прав­но­го мор­ско­го офи­це­ра, но внут­рен­не­го по­ряд­ка, долж­но­го на­блю­де­ния за нрав­ствен­но­стью юно­шей не бы­ло. Ка­де­ты бы­ли предо­став­ле­ны са­мим се­бе, и при склон­но­сти под­рост­ков к под­ра­жа­нию и мо­ло­де­че­ству дур­ные то­ва­ри­щи мог­ли иметь боль­шее вли­я­ние, чем хо­ро­шие. Кро­ме то­го, мно­го на­дежд в де­ле вос­пи­та­ния воз­ла­га­лось на роз­гу. Но небла­го­при­ят­ные школь­ные усло­вия не от­ра­зи­лись на юно­ше Фе­о­до­ре; доб­рые свой­ства его ха­рак­те­ра, при­не­сен­ные им в кор­пус из род­ной се­мьи, огра­ди­ли его от пор­чи. Бу­ду­щий адми­рал, от­ли­ча­ясь хо­ро­шей уче­бой и доб­рой нрав­ствен­но­стью, при­леж­но по­сти­гал пре­по­да­ва­е­мые ему на­у­ки, осо­бую склон­ность про­яв­ляя к ариф­ме­ти­ке, на­ви­га­ции и ис­то­рии, и через пять лет успеш­но, од­ним из луч­ших, окон­чил Мор­ской кор­пус, по­лу­чил офи­цер­ский чин и был при­ве­ден к при­ся­ге:

«Аз, Фе­о­дор Уша­ков, обе­ща­ю­ся и кля­ну­ся Все­мо­гу­щим Бо­гом пред Свя­тым Его Еван­ге­ли­ем в том, что хо­щу и дол­жен ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ мо­ей все­ми­ло­сти­вей­шей Го­су­да­рыне ИМПЕРАТРИЦЕ ЕКАТЕРИНЕ АЛЕКСЕЕВНЕ САМОДЕРЖИЦЕ и ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА лю­без­ней­ше­му Сы­ну Го­су­да­рю Це­за­ре­ви­чу и Ве­ли­ко­му Кня­зю Пав­лу Пет­ро­ви­чу, за­кон­но­му все­рос­сий­ска­го пре­сто­ла На­след­ни­ку, вер­но и нели­це­мер­но слу­жить и во всем по­ви­но­вать­ся, не ща­дя жи­во­та сво­е­го до по­след­ней кап­ли кро­ви… В чем да по­мо­жет мне Гос­подь Бог Все­мо­гу­щий!».

Вся по­сле­ду­ю­щая жизнь Фе­о­до­ра Фе­о­до­ро­ви­ча ста­ла под­твер­жде­ни­ем то­го, что он ни в чем не из­ме­нил дан­ной им при­ся­ге.

По­сле вы­пус­ка из Мор­ско­го кор­пу­са Фе­о­до­ра Уша­ко­ва на­пра­ви­ли на флот Бал­тий­ско­го мо­ря. Се­вер­ные мо­ря ред­ко бы­ва­ют спо­кой­ны­ми, и для мо­ло­до­го офи­це­ра это бы­ла хо­ро­шая мор­ская шко­ла. Пер­вые го­ды служ­бы на фло­те про­шли в ин­тен­сив­ной уче­бе под ру­ко­вод­ством опыт­ных мо­ря­ков. Бла­го­да­ря сво­е­му усер­дию, пыт­ли­во­сти ума, рев­ност­но­му от­но­ше­нию к де­лу и вы­со­ким ду­шев­ным ка­че­ствам, мо­ло­дой мич­ман Фе­о­дор Уша­ков успеш­но про­шел эту первую шко­лу мор­ской прак­ти­ки и был пе­ре­ве­ден на юг, в Азов­скую фло­ти­лию.

В кон­це ХVII – на­ча­ле ХVIII ве­ка вы­дви­ну­лась го­судар­ствен­ная за­да­ча воз­вра­ще­ния Рос­сии по­бе­ре­жья Чер­но­го мо­ря. В 1775 го­ду, при им­пе­ра­три­це Ека­те­рине II, бы­ло при­ня­то ре­ше­ние о со­зда­нии на Чер­ном мо­ре ре­гу­ляр­но­го ли­ней­но­го фло­та. В 1778 го­ду, в трид­ца­ти вер­стах вы­ше устья Дне­пра, неда­ле­ко от уро­чи­ща Глу­бо­кая при­стань бы­ло устро­е­но адми­рал­тей­ство, ос­но­ва­ны порт и го­род Хер­сон. На­ча­лась ра­бо­та по со­ору­же­нию эл­лин­гов под ко­раб­ли, од­на­ко из-за боль­ших труд­но­стей с до­став­кой ле­са из глу­бин­ных рай­о­нов Рос­сии стро­и­тель­ство за­тя­ну­лось. Де­ло на­ча­ло по­прав­лять­ся лишь с при­бы­ти­ем офи­це­ров и ко­манд на стро­ив­ши­е­ся ко­раб­ли. В ав­гу­сте 1783 го­да в Хер­сон при­был и ка­пи­тан вто­ро­го ран­га Фе­о­дор Уша­ков.

В это же вре­мя в го­ро­де на­ча­лась эпи­де­мия чу­мы. В Хер­соне был уста­нов­лен ка­ран­тин. В то вре­мя счи­та­лось, что чу­ма рас­про­стра­ня­ет­ся по воз­ду­ху. Для от­гна­ния мо­ро­во­го по­вет­рия на ули­цах раз­во­ди­ли ко­ст­ры, оку­ри­ва­ли жи­ли­ща, но эпи­де­мия уси­ли­ва­лась. Несмот­ря на слож­ную во­ен­ную об­ста­нов­ку, тре­бо­вав­шую про­дол­же­ния стро­и­тель­ства ко­раб­лей, был дан при­каз пол­но­стью пре­кра­тить ра­бо­ты и все си­лы на­пра­вить на борь­бу с чу­мой.

Все ко­ман­ды бы­ли вы­ве­де­ны в степь. Не хва­та­ло ле­ка­рей, их обя­зан­но­сти при­ни­ма­ли на се­бя ко­ман­ди­ры. Ка­пи­тан Фе­о­дор Уша­ков стал твер­до уста­нав­ли­вать осо­бый ка­ран­тин­ный ре­жим. Всю свою ко­ман­ду он раз­де­лил на ар­те­ли. У каж­дой име­лась своя па­лат­ка из ка­мы­ша, по сто­ро­нам ко­то­рой бы­ли уста­нов­ле­ны коз­лы для про­вет­ри­ва­ния бе­лья. На зна­чи­тель­ном уда­ле­нии рас­по­ла­га­лась боль­нич­ная па­лат­ка. Ес­ли в ар­те­ли по­яв­лял­ся за­болев­ший, его немед­лен­но от­прав­ля­ли в от­дель­ную па­лат­ку, а ста­рую вме­сте со все­ми ве­ща­ми сжи­га­ли. Осталь­ные ар­тель­щи­ки пе­ре­во­ди­лись на ка­ран­тин. Об­ще­ние од­ной ар­те­ли с дру­гой бы­ло стро­го за­пре­ще­но. Уша­ков сам неустан­но за всем этим сле­дил. В ре­зуль­та­те энер­гич­ных дей­ствий Фе­о­до­ра Уша­ко­ва в его ко­ман­де чу­ма ис­чез­ла на че­ты­ре ме­ся­ца рань­ше, чем в дру­гих. В са­мое тя­же­лое по на­пря­жен­но­сти вре­мя эпи­де­мии он ни­ко­го не по­сы­лал в гос­пи­таль, пе­ре­пол­нен­ный боль­ны­ми, и спас от смер­ти мно­гих, поль­зуя их при ко­ман­де. Здесь про­яви­лись, ко­неч­но, его ис­клю­чи­тель­ные спо­соб­но­сти ре­шать са­мые труд­ные и неожи­дан­ные за­да­чи; но, глав­ным об­ра­зом, здесь ска­за­лась ве­ли­кая лю­бовь Фе­о­до­ра Уша­ко­ва к ближ­ним сво­им, лю­бовь ми­лу­ю­щая, со­стра­да­тель­ная, под­ска­зы­вав­шая ему наи­бо­лее вер­ные ре­ше­ния.

За уме­лые дей­ствия и про­яв­лен­ные при этом ста­ра­ния Фе­о­дор Уша­ков был про­из­ве­ден в ка­пи­та­ны пер­во­го ран­га и на­граж­ден сво­им пер­вым ор­де­ном свя­то­го Вла­ди­ми­ра чет­вер­той сте­пе­ни.

Трак­та­том меж­ду Рос­си­ей и Тур­ци­ей от 28 де­каб­ря 1783 го­да Крым был окон­ча­тель­но при­со­еди­нен к Рос­сии. И то­гда же Ека­те­ри­ной II был из­дан указ об устрой­стве на юж­ных ру­бе­жах но­вых укреп­ле­ний, сре­ди ко­то­рых необ­хо­ди­мо бы­ло вы­стро­ить и «кре­пость боль­шую Се­ва­сто­поль, где ныне Ах­ти­яр и где долж­ны быть Адми­рал­тей­ство, верфь для пер­во­го ран­га ко­раб­лей, порт и во­ен­ное се­ле­ние». В ав­гу­сте 1785 го­да в Се­ва­сто­поль из Хер­со­на на 66-пу­шеч­ном ли­ней­ном ко­раб­ле «Свя­той Па­вел» при­был ка­пи­тан пер­во­го ран­га Фе­о­дор Уша­ков.

11 ав­гу­ста 1787 го­да Тур­ция объ­яви­ла вой­ну Рос­сии. Для ве­де­ния бо­е­вых дей­ствий бы­ли раз­вер­ну­ты две ар­мии: Ека­те­ри­но­слав­ская под пред­во­ди­тель­ством ге­не­рал-фельд­мар­ша­ла Г.А. По­тем­ки­на-Та­ври­че­ско­го и Укра­ин­ская ге­не­рал-фельд­мар­ша­ла П.А. Ру­мян­це­ва-За­ду­най­ско­го. На пер­вое вре­мя им пред­пи­сы­ва­лось лишь охра­нять рос­сий­ские гра­ни­цы, и толь­ко Се­ва­сто­поль­ско­му фло­ту бы­ло ве­ле­но дей­ство­вать ре­ши­тель­но. Вско­ре про­изо­шла пер­вая ге­не­раль­ная ба­та­лия. Ту­рец­кий флот на­счи­ты­вал сем­на­дцать ли­ней­ных ко­раб­лей и во­семь фре­га­тов, а в рус­ской эс­кад­ре, аван­гар­дом ко­то­рой ко­ман­до­вал ка­пи­тан бри­га­дир­ско­го ран­га Фе­о­дор Уша­ков, бы­ло все­го два ли­ней­ных ко­раб­ля и де­сять фре­га­тов. 29 июня 1788 го­да про­тив­ни­ки об­на­ру­жи­ли друг дру­га и, на­хо­дясь во вза­им­ной бли­зо­сти, ста­ра­лись за­нять вы­год­ную по­зи­цию и со­хра­нить ли­нию ба­та­лии. Но 3 июля у ост­ро­ва Фидо­ни­си бой стал неиз­бе­жен. Ту­рец­кий флот всей мо­щью сво­ей ли­нии стал спус­кать­ся на рус­ские ко­раб­ли. И тут аван­гард­ный от­ряд Уша­ко­ва, «упо­тре­бив ста­ра­ние и ис­кус­ство», при­ба­вил па­ру­сов и ре­ши­тель­ным ма­нев­ром ли­шил воз­мож­но­сти ко­ман­ду­ю­ще­го ту­рец­ким фло­том Эс­ки-Гас­са­на охва­тить рус­ские ко­раб­ли и взять их на абор­даж. Вме­сте с тем Уша­ков от­ре­зал от ос­нов­ных сил два пе­ре­до­вых ту­рец­ких ко­раб­ля. Те, в свою оче­редь, об­на­ру­жив свое ги­бель­ное по­ло­же­ние, не до­жи­да­ясь ни­ка­ко­го сиг­на­ла, бро­си­лись спа­сать­ся бег­ством «с ве­ли­кой по­спеш­но­стью». Эс­ки-Гас­сан вы­нуж­ден был пу­стить­ся вдо­гон­ку сво­им ко­раб­лям. По­бе­да бы­ла за рус­ской эс­кад­рой.

Это сра­же­ние хоть и не име­ло су­ще­ствен­но­го вли­я­ния на де­ла всей кам­па­нии, но бы­ло при­ме­ча­тель­но в дру­гом. Впер­вые в от­кры­том бою ма­ло­чис­лен­ный рус­ский флот одер­жал по­бе­ду над пре­вос­хо­дя­щи­ми си­ла­ми про­тив­ни­ка. На­чаль­ствуя толь­ко аван­гар­дом, Фе­о­дор Уша­ков в дей­стви­тель­но­сти ру­ко­во­дил бо­ем всей эс­кад­ры, и его лич­ная храб­рость, ис­кус­ное вла­де­ние так­ти­кой, вы­да­ю­щи­е­ся ка­че­ства ко­ман­ди­ра и вы­со­кий ду­хов­ный об­лик ре­ши­ли сра­же­ние в на­шу поль­зу. Это бы­ла преж­де все­го ду­хов­ная по­бе­да, в ко­то­рой хри­сти­ан­ское са­мо­от­вер­же­ние ис­пол­ни­ло си­лой во­ин­ское ис­кус­ство. Ве­ра в веч­ную жизнь, несо­мнен­ное упо­ва­ние на по­мощь Бо­жию и, сле­до­ва­тель­но, неустра­ши­мость пе­ред непри­я­те­лем – вот что бы­ло ре­ша­ю­щим во фло­то­вод­че­ском та­лан­те Фе­о­до­ра Уша­ко­ва. По сво­е­му сми­ре­нию и от­сут­ствию тще­сла­вия Фе­о­дор Уша­ков в до­не­се­нии не се­бе при­пи­сал успех, но от­дал долж­ное му­же­ству и стрем­ле­нию к по­бе­де сво­их под­чи­нен­ных: «Все на­хо­дя­щи­е­ся в ко­ман­де вве­рен­но­го мне ко­раб­ля «Свя­то­го Пав­ла» гос­по­да обер-офи­це­ры и ниж­них чи­нов слу­жи­те­ли каж­дый по сво­е­му зва­нию опре­де­лен­ные от ме­ня им долж­но­сти ис­пол­ня­ли с та­ким от­мен­ным ста­ра­ни­ем и храб­рым ду­хом, что за необ­хо­ди­мый долг по­чи­таю от­несть им вся­кую за то до­стой­ную по­хва­лу…».

За­кон­чил­ся пер­вый год вой­ны, в ко­то­рый со­кру­ши­лись ту­рец­кие мор­ские си­лы, а мо­ло­дой Чер­но­мор­ский флот одер­жал ре­ши­тель­ную по­бе­ду, при­ве­дя От­то­ман­скую Пор­ту «в чрез­вы­чай­ный страх и ужас». Фе­о­дор Уша­ков, по­лу­чив чин контр-адми­ра­ла, был на­зна­чен в на­ча­ле 1790 го­да ко­ман­ду­ю­щим Чер­но­мор­ским фло­том. Князь По­тем­кин пи­сал Им­пе­ра­три­це: «Бла­го­да­ря Бо­га, и флот и фло­ти­лия на­ши силь­ней уже ту­рец­ких. Есть во фло­те Се­ва­сто­поль­ском контр-адми­рал Уша­ков. От­лич­но зна­ющ, пред­при­им­чив и охот­ник к служ­бе. Он мой бу­дет по­мощ­ник». А в бо­е­вой ин­струк­ции кня­зя По­тем­ки­на Фе­о­до­ру Уша­ко­ву го­во­ри­лось: «Тре­буй­те от вся­ко­го, чтоб дра­лись му­же­ствен­но или, луч­ше ска­жу, по-чер­но­мор­ски; чтоб бы­ли вни­ма­тель­ны к ис­пол­не­нию по­ве­ле­ний и не упус­ка­ли по­лез­ных слу­ча­ев… Бог с ва­ми! Воз­ла­гай­те твер­дую на Него на­деж­ду. Опол­чась Ве­рою, ко­неч­но по­бе­дим. Мо­лю Со­зда­те­ля и по­ру­чаю вас хо­да­тай­ству Гос­по­да на­ше­го Иису­са Хри­ста!».

С та­ко­вым на­пут­стви­ем слу­жил пра­во­слав­ный во­ин Фе­о­дор Уша­ков, умно­жая сла­ву лю­без­но­го Оте­че­ства.

В на­ча­ле июля 1790 го­да, неда­ле­ко от Кер­чен­ско­го про­ли­ва, про­изо­шло оче­ред­ное сра­же­ние, в ко­то­ром эс­кад­ра Уша­ко­ва вновь одер­жа­ла бли­ста­тель­ную по­бе­ду. «Я сам удив­ля­юсь про­вор­ству и храб­ро­сти мо­их лю­дей, – пи­сал Уша­ков. – Они стре­ля­ли в непри­я­тель­ский ко­рабль не ча­сто и с та­кою сно­ров­кою, что, ка­за­лось, каж­дый учит­ся стре­лять по це­ли». Ко­неч­но, та­кая неустра­ши­мость и спо­кой­ствие ду­ха, про­яв­лен­ные участ­ни­ка­ми боя, го­во­рят о ве­ли­ком при­ме­ре их пред­во­ди­те­ля. Ека­те­ри­на II пи­са­ла кня­зю По­тем­ки­ну: «По­бе­ду Чер­но­мор­ско­го фло­та над Ту­рец­ким мы празд­но­ва­ли вче­ра мо­леб­стви­ем у Ка­зан­ской… Контр-адми­ра­лу Уша­ко­ву ве­ли­кое спа­си­бо про­шу от ме­ня ска­зать и всем его под­чи­нен­ным».

По­сле по­ра­же­ния при Кер­чи раз­бро­сан­ный по все­му мо­рю ту­рец­кий флот вновь стал со­би­рать­ся в еди­ную эс­кад­ру. Сул­тан Се­лим III для вер­но­сти дал в по­мощь ко­ман­ду­ю­ще­му ту­рец­ким фло­том Гус­сейн-па­ше опыт­но­го адми­ра­ла Са­ид-бея, на­ме­ре­ва­ясь пе­ре­ло­мить ход со­бы­тий в поль­зу Тур­ции. Но од­но де­ло на­ме­ре­ния, а дру­гое – встре­ча ли­цом к ли­цу с рус­ским пра­во­слав­ным во­ин­ством. Утром 28 ав­гу­ста ту­рец­кий флот сто­ял на яко­ре меж­ду Га­джи­бе­ем (впо­след­ствии Одес­сой) и ост­ро­вом Тенд­ра. И вдруг со сто­ро­ны Се­ва­сто­по­ля Гус­сейн об­на­ру­жил иду­щий под все­ми па­ру­са­ми рос­сий­ский флот. По­яв­ле­ние рус­ской эс­кад­ры Уша­ко­ва при­ве­ло ту­рок в чрез­вы­чай­ное за­ме­ша­тель­ство. Несмот­ря на пре­вос­ход­ство в си­лах, они спеш­но ста­ли ру­бить ка­на­ты и в без­по­ряд­ке от­хо­дить к Ду­наю. Уша­ков, спра­вед­ли­во по­ла­гая, что в нрав­ствен­ном от­но­ше­нии по­ло­ви­на по­бе­ды на его сто­роне, при­ка­зал нести все па­ру­са и, по­дой­дя к про­тив­ни­ку на ди­стан­цию кар­теч­но­го вы­стре­ла, об­ру­шил всю мощь бор­то­вой ар­тил­ле­рии на пе­ре­до­вую часть ту­рец­ко­го фло­та. Флаг­ман­ский ко­рабль Уша­ко­ва «Рож­де­ство Хри­сто­во» вел бой с тре­мя ко­раб­ля­ми про­тив­ни­ка, за­ста­вив их вый­ти из ли­нии. Рос­сий­ские су­да храб­ро сле­до­ва­ли при­ме­ру сво­е­го пред­во­ди­те­ля. За­ме­ша­тель­ство ту­рок воз­рас­та­ло с каж­дой ми­ну­той. Тес­ни­мые рус­ски­ми су­да­ми пе­ре­до­вые непри­я­тель­ские ко­раб­ли при­нуж­де­ны бы­ли пу­стить­ся в бег­ство. Флаг­ман­ский ко­рабль Са­ид-бея 74-пу­шеч­ный «Ка­пу­да­ния», бу­дучи силь­но по­вре­жден­ным, от­стал от ту­рец­ко­го фло­та. Рус­ские ко­раб­ли окру­жи­ли его, но он про­дол­жал храб­ро за­щи­щать­ся. То­гда Уша­ков, ви­дя без­по­лез­ное упор­ство непри­я­те­ля, на­пра­вил к нему «Рож­де­ство Хри­сто­во», по­до­шел на рас­сто­я­ние трид­ца­ти са­жен и сбил с него все мач­ты; за­тем встал бор­том про­тив но­са ту­рец­ко­го флаг­ма­на, го­то­вясь к оче­ред­но­му зал­пу. В это вре­мя «Ка­пу­да­ния» спу­стил флаг.

«Лю­ди непри­я­тель­ско­го ко­раб­ля, – до­кла­ды­вал впо­след­ствии Уша­ков, – вы­бе­жав все на­верх, на бак и на бор­та, и под­ни­мая ру­ки квер­ху, кри­ча­ли на мой ко­рабль и про­си­ли по­ща­ды и сво­е­го спа­се­ния. За­ме­тя оное, дан­ным сиг­на­лом при­ка­зал я бой пре­кра­тить и по­слать во­ору­жен­ные шлюп­ки для спа­се­ния ко­ман­ди­ра и слу­жи­те­лей, ибо во вре­мя бою храб­рость и от­ча­ян­ность ту­рец­ко­го адми­ра­ла трех­бун­чуж­но­го па­ши Са­ид-бея бы­ли столь без­пре­дель­ны, что он не сда­вал сво­е­го ко­раб­ля до тех пор, по­ка не был весь раз­бит до край­но­сти». Ко­гда рус­ские мо­ря­ки с объ­ято­го пла­ме­нем «Ка­пу­да­нии» сня­ли ка­пи­та­на, его офи­це­ров и са­мо­го Са­ид-бея, ко­рабль взле­тел на воз­дух вме­сте с остав­шим­ся эки­па­жем и каз­ной ту­рец­ко­го фло­та. Взрыв огром­но­го флаг­ман­ско­го ко­раб­ля на гла­зах у все­го фло­та про­из­вел на ту­рок силь­ней­шее впе­чат­ле­ние и до­вер­шил по­бе­ду, до­бы­тую Уша­ко­вым при Тендре.

Cам же Фе­о­дор Фе­о­до­ро­вич яс­но по­ни­мал: по­бе­ды на­ше­му во­ин­ству да­ру­ет Гос­подь, и без по­мо­щи Бо­жи­ей все уме­ние че­ло­ве­че­ское «ни­что­же есть». Знал, что в Рос­сии, на бе­ре­гу ре­ки Мок­ши, в Са­нак­сар­ской свя­той оби­те­ли воз­но­сит мо­лит­вы о нем ста­рец Фе­о­дор, в этот год при­бли­зив­ший­ся к ис­хо­ду от зем­но­го сво­е­го бы­тия. По воз­вра­ще­нии в Се­ва­сто­поль ко­ман­ду­ю­щим фло­том Фе­о­до­ром Уша­ко­вым был дан при­каз, в ко­то­ром го­во­ри­лось: «Вы­ра­жаю мою наи­при­зна­тель­ней­шую бла­го­дар­ность и ре­ко­мен­дую зав­траш­ний день для при­не­се­ния Все­выш­не­му мо­ле­ния за столь счаст­ли­во да­ро­ван­ную по­бе­ду; всем, ко­му воз­мож­но с су­дов, и свя­щен­ни­кам со все­го фло­та быть в церк­ви Св. Ни­ко­лая Чу­до­твор­ца в 10 ча­сов по­по­лу­но­чи и по от­ше­ствии бла­годар­ствен­но­го мо­леб­на вы­па­лить с ко­раб­ля «Рож­де­ства Хри­сто­ва» из 51 пуш­ки».

В 1791 го­ду рус­ско-ту­рец­кая вой­на за­вер­ши­лась бли­ста­тель­ной по­бе­дой контр-адми­ра­ла Фе­о­до­ра Уша­ко­ва у мы­са Ка­лиа­крия. Тур­ция на­ме­ре­ва­лась на­не­сти ре­ши­тель­ный удар Рос­сии, чтобы при­ну­дить ее к за­клю­че­нию вы­год­но­го для Тур­ции ми­ра. Сул­тан при­звал на по­мощь флот из аф­ри­кан­ских вла­де­ний, про­сла­вив­ший­ся под пред­во­ди­тель­ством ал­жир­ца Се­ит-Али. Се­ит-Али хваст­ли­во по­обе­щал ви­нов­ни­ка недав­них по­ра­же­ний Тур­ции контр-адми­ра­ла Уша­ко­ва при­ве­сти в Кон­стан­ти­но­поль в це­пях. Пред­сто­я­ло ге­не­раль­ное сра­же­ние; это со­зна­ва­лось всем на­шим фло­том. «Мо­ли­тесь Бо­гу! – пи­сал князь По­тем­кин Уша­ко­ву. – Гос­подь нам по­мо­жет, по­ло­жи­тесь на Него; обод­ри­те ко­ман­ду и про­из­ве­ди­те в ней же­ла­ние к сра­же­нию. Ми­лость Бо­жия с ва­ми!». 31 июля на под­хо­дах к мысу Ка­лиа­крия Уша­ков об­на­ру­жил ту­рец­кий флот, сто­яв­ший в ли­нии на яко­ре под при­кры­ти­ем бе­ре­го­вых ба­та­рей. По­яв­ле­ние рус­ской эс­кад­ры бы­ло для ту­рок пол­ной неожи­дан­но­стью – их охва­ти­ла па­ни­ка. Тур­ки в спеш­ке ста­ли ру­бить ка­на­ты и ста­вить па­ру­са. При этом несколь­ко ко­раб­лей, не спра­вив­шись с управ­ле­ни­ем на кру­той волне при по­ры­ви­стом вет­ре, столк­ну­лись друг с дру­гом и по­лу­чи­ли по­вре­жде­ния. Уша­ков, бу­дучи на вет­ре и поль­зу­ясь нераз­бе­ри­хой в стане непри­я­те­ля, при­нял изу­ми­тель­ное по на­ход­чи­во­сти ре­ше­ние и по­вел свой флот меж­ду ту­рец­ки­ми ко­раб­ля­ми и без­пре­стан­но па­ля­щей бе­ре­го­вой ба­та­ре­ей, от­ре­зая ко­раб­ли от бе­ре­га. Бой раз­го­рел­ся с по­тря­са­ю­щей си­лою. Бо­е­вая ли­ния ту­рок бы­ла раз­би­та, их ко­раб­ли бы­ли на­столь­ко стес­не­ны, что би­ли друг в дру­га, укры­ва­ясь один за дру­го­го. Уша­ков на флаг­ман­ском ко­раб­ле «Рож­де­ство Хри­сто­во» по­гнал­ся за пы­тав­шим­ся уй­ти Се­ит-Али и, сбли­зив­шись с ним, ата­ко­вал его. Пер­вым же яд­ром с рус­ско­го флаг­ма­на на ал­жир­ском ко­раб­ле вдре­без­ги раз­нес­ло фор-стень­гу, ще­па от ко­то­рой от­ле­те­ла в Се­ит-Али, тя­же­ло ра­нив его в под­бо­ро­док. Окро­вав­лен­ный ал­жир­ский пред­во­ди­тель, не так дав­но по­хва­ляв­ший­ся пле­не­ни­ем Уша­ко­ва, был уне­сен с па­лу­бы в ка­ю­ту. Рус­ские ко­раб­ли, окру­жив про­тив­ни­ка, бук­валь­но осы­па­ли его яд­ра­ми. Ту­рец­кий флот был «со­вер­шен­но уже раз­бит до край­но­сти» и в оче­ред­ной раз бе­жал с по­ля боя. На­сту­пив­шая тем­но­та, по­ро­хо­вой дым и пе­ре­ме­на вет­ра спас­ли его от пол­но­го раз­гро­ма и пле­не­ния. Весь ту­рец­кий флот, ли­шив­ший­ся два­дца­ти вось­ми су­дов, раз­бро­са­ло по мо­рю. Боль­шая часть эки­па­жей бы­ла пе­ре­би­та, в то вре­мя как на рус­ских ко­раб­лях по­те­ри бы­ли незна­чи­тель­ны. А в Кон­стан­ти­но­по­ле, не имея из­ве­стий о про­ис­шед­шем мор­ском сра­же­нии, празд­но­ва­ли кур­бан-бай­рам и ра­до­ва­лись; но вско­ре «сверх ча­я­ния сия ра­дость об­ра­ти­лась в пе­чаль и страх», вы­зван­ные по­яв­ле­ни­ем у кре­по­стей Бос­фо­ра остат­ков эс­кад­ры «слав­но­го ал­жир­ца» Се­ит-Али: вид при­шед­ших пя­ти его ли­ней­ных ко­раб­лей и пя­ти дру­гих ма­лых су­дов был ужа­сен, «неко­то­рые из оных без мачт и так по­вре­жде­ны, что впредь слу­жить на мо­ре не мо­гут»; па­лу­бы бы­ли за­ва­ле­ны тру­па­ми и уми­ра­ю­щи­ми от ран; в до­вер­ше­ние все­го ко­рабль са­мо­го Се­ит-Али, вой­дя на рейд, стал на ви­ду у всех то­нуть и пу­шеч­ны­ми зал­па­ми про­сить о по­мо­щи…

«Ве­ли­кий! Тво­е­го фло­та боль­ше нет», – до­ло­жи­ли ту­рец­ко­му сул­та­ну. Тот был на­столь­ко на­пу­ган уви­ден­ным зре­ли­щем и из­ве­сти­ем о со­кру­ши­тель­ном по­ра­же­нии сво­е­го фло­та, что немед­лен­но по­спе­шил за­клю­чить мир с Рос­си­ей.

29 де­каб­ря 1791 го­да в Яс­сах был под­пи­сан мир­ный до­го­вор. Рос­сий­ское го­су­дар­ство, укре­пив свои по­зи­ции на юге, «твер­дою но­гою вста­ло на за­во­е­ван­ных им бе­ре­гах Чер­но­го мо­ря».

За столь зна­ме­ни­тую по­бе­ду контр-адми­ра­лу Фе­о­до­ру Уша­ко­ву по­жа­ло­ван был ор­ден свя­то­го Алек­сандра Нев­ско­го.

Еще в на­ча­ле вой­ны Фе­о­дор Уша­ков при­нял глав­ное на­чаль­ство над пор­том и го­ро­дом Се­ва­сто­по­лем. По за­клю­че­нии ми­ра с Тур­ци­ей он немед­лен­но при­сту­пил к по­чин­ке ко­раб­лей, по­строй­ке раз­ных мел­ких су­дов; по его рас­по­ря­же­ни­ям и при неустан­ном лич­ном уча­стии на бе­ре­гах бухт стро­и­лись при­ста­ни. Труд­но бы­ло с раз­ме­ще­ни­ем на бе­ре­гу мат­ро­сов и про­чих ниж­них чи­нов: они жи­ли в хи­жи­нах и ка­зар­мах, на­хо­див­ших­ся в низ­мен­ных ме­стах бух­ты, где от гни­ло­го воз­ду­ха, ис­хо­дя­ще­го от бо­лот Ин­кер­ма­на, лю­ди ча­сто бо­ле­ли и уми­ра­ли. Фе­о­дор Фе­о­до­ро­вич, как и в пе­ри­од борь­бы с чу­мой в Хер­соне, стал при­ни­мать са­мые ре­ши­тель­ные ме­ры к пре­кра­ще­нию бо­лез­ней. В удоб­ных, воз­вы­шен­ных и наи­бо­лее здо­ро­вых ме­стах им бы­ли по­стро­е­ны ка­зар­мы, гос­пи­таль. Он за­бо­тил­ся и об устрой­стве до­рог, рын­ков, ко­лод­цев и во­об­ще снаб­же­нии го­ро­да прес­ной во­дою и жиз­нен­ны­ми при­па­са­ми… Неболь­шая со­бор­ная цер­ковь свя­ти­те­ля Ни­ко­лая, по­кро­ви­те­ля в мо­ре пла­ва­ю­щих, бы­ла им пе­ре­стро­е­на и зна­чи­тель­но уве­ли­че­на. Бы­ва­ло, что из ка­зен­ных сумм, опре­де­ля­е­мых на со­дер­жа­ние Чер­но­мор­ско­го фло­та, те или иные по­став­ля­лись не­свое­вре­мен­но – то­гда Уша­ков вы­да­вал из соб­ствен­ных де­нег по не­сколь­ко ты­сяч в кон­то­ру Се­ва­сто­поль­ско­го пор­та, чтобы не оста­нав­ли­вать про­из­вод­ства ра­бот; «он чрез­вы­чай­но до­ро­жил ка­зен­ным ин­те­ре­сом, утвер­ждая, что в соб­ствен­ных день­гах долж­но быть щед­рым, а в ка­зен­ных ску­пым, – и пра­ви­ло сие до­ка­зы­вал на де­ле».

Осво­бо­дясь на вре­мя от рат­ных дел, про­слав­лен­ный адми­рал, ко­то­рый «к ве­ре от­цов сво­их ока­зы­вал чрез­вы­чай­ную при­вер­жен­ность», имел те­перь воз­мож­ность бо­лее пре­да­вать­ся мо­лит­ве: со­хра­ни­лось дра­го­цен­ное сви­де­тель­ство о его жиз­ни в Се­ва­сто­по­ле, ко­гда он «каж­дый день слу­шал за­ут­ре­ню, обед­ню, ве­чер­ню и пе­ред мо­лит­ва­ми ни­ко­гда не за­ни­мал­ся рас­смат­ри­ва­ни­ем дел во­ен­но-суд­ных; а про­из­но­ся при­го­вор, ща­дил му­жа, от­ца се­мей­ства мно­го­чис­лен­но­го; и был ис­пол­нен­ный доб­ро­ты необык­но­вен­ной…» В на­ча­ле 1793 го­да он при­зван был им­пе­ра­три­цею в Пе­тер­бург. Ека­те­ри­на II по­же­ла­ла ви­деть ге­роя, стя­жав­ше­го та­кую гром­кую сла­ву, и «встре­ти­ла в нем че­ло­ве­ка пря­мо­душ­но­го, скром­но­го, ма­ло зна­ко­мо­го с тре­бо­ва­ни­я­ми свет­ской жиз­ни». За за­слу­ги пе­ред пре­сто­лом и Оте­че­ством Ека­те­ри­на II под­нес­ла ему в дар необык­но­вен­ной кра­со­ты зо­ло­той скла­день-крест с мо­ща­ми свя­тых угод­ни­ков. В том же го­ду Фе­о­до­ру Уша­ко­ву был по­жа­ло­ван чин ви­це-адми­ра­ла.

В 1796 г. на рос­сий­ский пре­стол всту­пил им­пе­ра­тор Па­вел I.

Это бы­ло вре­мя, ко­гда ре­во­лю­ци­он­ная Фран­ция, по­прав за­ко­ны бо­же­ские и че­ло­ве­че­ские и умерт­вив мо­нар­ха, «об­ра­ти­лась к за­во­е­ва­нию и по­ра­бо­ще­нию со­сед­них дер­жав». Ви­це-адми­рал Уша­ков по­лу­чил при­каз при­ве­сти в бо­е­вую го­тов­ность Чер­но­мор­ский флот. Слож­ность об­ста­нов­ки для Рос­сии за­клю­ча­лась в том, что не бы­ло ни­ка­кой яс­но­сти, от ка­ко­го про­тив­ни­ка – Тур­ции или Фран­ции – за­щи­щать юж­ные ру­бе­жи. Фран­ция под­стре­ка­ла Тур­цию к войне с Рос­си­ей, и тур­кам, ко­неч­но же, хо­те­лось воз­вра­тить от­торг­ну­тые Рос­си­ей зем­ли; но, с дру­гой сто­ро­ны, со­сед­ство на Бал­ка­нах с фран­цу­за­ми ста­но­ви­лось для От­то­ман­ской Пор­ты ку­да бо­лее опас­ным, чем по­те­ря Кры­ма. Вско­ре сул­тан Се­лим III при­нял пред­ло­же­ние рос­сий­ско­го им­пе­ра­то­ра о со­ю­зе про­тив Фран­ции и об­ра­тил­ся к Пав­лу I с прось­бой о при­сыл­ке вспо­мо­га­тель­ной эс­кад­ры. В свя­зи с этим ви­це-адми­ра­лу Уша­ко­ву был до­став­лен вы­со­чай­ший ре­скрипт: «Коль ско­ро по­лу­чи­те из­ве­стие, что фран­цуз­ская эс­кад­ра по­ку­сит­ся вой­ти в Чер­ное мо­ре, то немед­лен­но, сыс­кав оную, дать ре­ши­тель­ное сра­же­ние, и МЫ на­де­ем­ся на ва­ше му­же­ство, храб­рость и ис­кус­ство, что честь НАШЕГО фла­га со­блю­де­на бу­дет…». В на­ча­ле ав­гу­ста 1798 го­да, на­хо­дясь вбли­зи Се­ва­сто­поль­ско­го рей­да с вве­рен­ной ему эс­кад­рой, Фе­о­дор Уша­ков по­лу­чил вы­со­чай­шее по­ве­ле­ние «тот­час сле­до­вать и со­дей­ство­вать с ту­рец­ким фло­том про­ти­ву зло­вред­ных на­ме­ре­ний Фран­ции, яко буй­на­го на­ро­да, ис­тре­бив­ше­го не ток­мо в пре­де­лах сво­их ве­ру и Бо­гом уста­нов­лен­ное пра­ви­тель­ство и за­ко­ны… но и у со­сед­ствен­ных на­ро­дов, ко­то­рые по несча­стию бы­ли им по­беж­де­ны или об­ма­ну­ты ве­ро­лом­ни­че­ски­ми их вну­ше­ни­я­ми…». Взяв курс на Кон­стан­ти­но­поль, рос­сий­ская эс­кад­ра ско­ро при­бли­зи­лась к Бос­фо­ру, и это­го ока­за­лось до­ста­точ­ным, чтобы Пор­та немед­лен­но объ­яви­ла вой­ну рес­пуб­ли­кан­ской Фран­ции.

Тур­ция встре­ча­ла рус­ские су­да на удив­ле­ние дру­же­люб­но. По­ра­зи­ла ту­рок опрят­ность, стро­гий по­ря­док на рус­ских су­дах. Один из вли­я­тель­ных вель­мож на встре­че у ви­зи­ря за­ме­тил, что «две­на­дцать ко­раб­лей рос­сий­ских ме­нее шу­му де­ла­ют, неже­ли од­на ту­рец­кая лод­ка; а мат­ро­сы столь крот­ки, что не при­чи­ня­ют жи­те­лям ни­ка­ких по ули­цам обид». И об­лик, и весь дух рус­ских мо­ря­ков бы­ли уди­ви­тель­ны тур­кам. Рос­сий­ская эс­кад­ра про­бы­ла в Кон­стан­ти­но­по­ле две неде­ли; 8 сен­тяб­ря, «дав тур­кам опыт неслы­хан­но­го по­ряд­ка и дис­ци­пли­ны», она сня­лась с яко­ря и при бла­го­по­луч­ном вет­ре на­пра­ви­ла свой путь к Дар­да­нел­лам, к ме­сту со­еди­не­ния с ту­рец­ким фло­том. Ко­ман­ду­ю­щим объ­еди­нен­ны­ми си­ла­ми на­зна­чен был ви­це-адми­рал Уша­ков. Тур­ки, на соб­ствен­ном опы­те зная его ис­кус­ство и храб­рость, пол­но­стью до­ве­ри­ли ему свой флот, а ка­пу­дан-па­ша Ка­дыр-бей име­нем сул­та­на обя­зан был по­чи­тать рос­сий­ско­го ви­це-адми­ра­ла «яко учи­те­ля».

Так на­ча­лась зна­ме­ни­тая сре­ди­зем­но­мор­ская кам­па­ния ви­це-адми­ра­ла Фе­о­до­ра Уша­ко­ва, в ко­то­рой он по­ка­зал се­бя не толь­ко как ве­ли­кий фло­то­во­дец, но и как муд­рый го­судар­ствен­ный де­я­тель, ми­ло­серд­ный хри­сти­а­нин и бла­го­де­тель осво­бож­ден­ных им на­ро­дов.

Пер­вой за­да­чей эс­кад­ры бы­ло взя­тие Иони­че­ских ост­ро­вов, рас­по­ло­жен­ных вдоль юго-за­пад­но­го по­бе­ре­жья Гре­ции, глав­ный из ко­то­рых – Кор­фу, имея и без то­го мощ­ней­шие в Ев­ро­пе ба­сти­о­ны, был еще зна­чи­тель­но укреп­лен фран­цу­за­ми и счи­тал­ся непри­ступ­ным. Ко­рен­ные жи­те­ли за­ня­тых фран­цу­за­ми ост­ро­вов бы­ли пра­во­слав­ны­ми гре­ка­ми, а на Кор­фу на­хо­ди­лась (пре­бы­ва­ю­щая и до­ныне) ве­ли­кая хри­сти­ан­ская свя­ты­ня – мо­щи свя­ти­те­ля Спи­ри­до­на Три­ми­фунт­ско­го. Фе­о­дор Уша­ков по­сту­пил пре­муд­ро: он, преж­де все­го, об­ра­тил­ся с пись­мен­ным воз­зва­ни­ем к жи­те­лям ост­ро­вов, при­зы­вая их со­дей­ство­вать в «низ­вер­же­нии неснос­но­го ига» без­бож­ни­ков-фран­цу­зов. От­ве­том бы­ла по­все­мест­ная во­ору­жен­ная по­мощь на­се­ле­ния, во­оду­шев­лен­но­го при­бы­ти­ем рус­ской пра­во­слав­ной эс­кад­ры. Как ни со­про­тив­ля­лись фран­цу­зы, наш де­сант ре­ши­тель­ны­ми дей­стви­я­ми осво­бо­дил ост­ров Це­ри­го, за­тем Зан­те…

Ко­гда фран­цуз­ский гар­ни­зон на ост­ро­ве Зан­те сдал­ся, то «на дру­гой день глав­но­ко­ман­ду­ю­щий ви­це-адми­рал Уша­ков, вме­сте с ка­пи­та­на­ми и офи­це­ра­ми эс­кад­ры, съе­хал на бе­рег для слу­ша­ния бла­годар­ствен­но­го мо­леб­на в церк­ви св. чу­до­твор­ца Ди­о­ни­сия. Зво­ном ко­ло­ко­лов и ру­жей­ной паль­бой при­вет­ство­ва­ны бы­ли шлюп­ки, ко­гда при­бли­жа­лись к бе­ре­гу; все ули­цы укра­си­лись вы­став­лен­ны­ми в ок­нах рус­ски­ми фла­га­ми – бе­лы­ми с си­ним ан­дре­ев­ским кре­стом, и по­чти все жи­те­ли име­ли та­кие же фла­ги в ру­ках, без­пре­стан­но вос­кли­цая: «Да здрав­ству­ет го­су­дарь наш Па­вел Пет­ро­вич! Да здрав­ству­ет из­ба­ви­тель и вос­ста­но­ви­тель пра­во­слав­ной ве­ры в на­шем Оте­че­стве!» На при­ста­ни ви­це-адми­рал при­нят был ду­хо­вен­ством и ста­рей­ши­на­ми; он по­сле­до­вал в со­бор­ную цер­ковь, а по­сле бо­го­слу­же­ния при­кла­ды­вал­ся к мо­щам свя­то­го Ди­о­ни­сия, по­кро­ви­те­ля ост­ро­ва Зан­те; жи­те­ли по­всю­ду встре­ча­ли его с осо­бен­ны­ми по­че­стя­ми и ра­дост­ны­ми кри­ка­ми; по сле­дам его бро­са­ли цве­ты; ма­те­ри, в сле­зах ра­до­сти, вы­но­си­ли де­тей, за­став­ляя их це­ло­вать ру­ки на­ших офи­це­ров и герб рос­сий­ский на сол­дат­ских сум­ках. Жен­щи­ны, а особ­ли­во ста­рые, про­тя­ги­ва­ли из окон ру­ки, кре­сти­лись и пла­ка­ли», – так за­пи­сы­вал оче­ви­дец.

То же бы­ло и при ост­ро­ве Ке­фа­ло­ния: «…жи­те­ли вез­де под­ни­ма­ли рус­ские фла­ги и спо­соб­ство­ва­ли де­сант­ным вой­скам отыс­ки­вать фран­цу­зов, скрыв­ших­ся в го­рах и уще­льях; а ко­гда ост­ров был взят, мест­ный ар­хи­ерей и ду­хо­вен­ство с кре­ста­ми, все дво­рян­ство и жи­те­ли, при ко­ло­коль­ном звоне и паль­бе из пу­шек и ру­жей, встре­ти­ли на­чаль­ни­ка рус­ско­го от­ря­да и ко­ман­ди­ров су­дов, ко­гда они съе­ха­ли на бе­рег».

Но меж­ду тем с са­мо­го на­ча­ла сов­мест­ной кам­па­нии, осо­бен­но ко­гда пе­ре­шли к во­ен­ным дей­стви­ям, вы­яс­ни­лось, что от ту­рец­кой вспо­мо­га­тель­ной эс­кад­ры по­мо­щи бы­ло ме­нее, чем непри­ят­но­стей и хло­пот. Тур­ки при всех льсти­вых за­ве­ре­ни­ях и го­тов­но­сти со­труд­ни­чать бы­ли на­столь­ко неор­га­ни­зо­ван­ны и ди­ки, что ви­це-адми­рал дол­жен был дер­жать их по­за­ди сво­ей эс­кад­ры, ста­ра­ясь не под­пус­кать к де­лу. Это бы­ла обу­за, о ко­то­рой, впро­чем, бу­дучи глав­но­ко­ман­ду­ю­щим, он обя­зан был за­бо­тить­ся, то есть кор­мить, оде­вать, обу­чать во­ин­ско­му ре­ме­с­лу, чтоб ис­поль­зо­вать хо­тя бы от­ча­сти. Мест­ное на­се­ле­ние от­кры­ва­ло две­ри рус­ским – и за­хло­пы­ва­ло их пе­ред тур­ка­ми. Фе­о­до­ру Фе­о­до­ро­ви­чу при­хо­ди­лось непро­сто, и он про­явил мно­го рас­су­ди­тель­но­сти, тер­пе­ния, по­ли­ти­че­ско­го так­та, чтобы со­блю­сти со­юз­ные до­го­во­рен­но­сти и удер­жать ту­рок от при­су­щих им без­об­ра­зий – глав­ным об­ра­зом, от необуз­дан­но­го вар­вар­ства и же­сто­ко­сти. Осо­бен­но не нра­ви­лось тур­кам ми­ло­сти­вое об­ра­ще­ние рус­ских с плен­ны­ми фран­цу­за­ми. Ко­гда Фе­о­дор Уша­ков при­нял пер­вых плен­ных на ост­ро­ве Це­ри­го, ту­рец­кий адми­рал Ка­дыр-бей про­сил его о поз­во­ле­нии упо­тре­бить про­тив них во­ен­ную хит­рость. «Ка­кую?» – спро­сил Уша­ков. Ка­дыр-бей от­ве­чал: «По обе­ща­нию Ва­ше­му, фран­цу­зы на­де­ют­ся от­пра­вить­ся в оте­че­ство и ле­жат те­перь спо­кой­но в на­шем ла­ге­ре. Поз­воль­те мне по­дой­ти к ним но­чью ти­хо и всех вы­ре­зать». Со­стра­да­тель­ное серд­це Фе­о­до­ра Уша­ко­ва, ко­неч­но же, от­верг­ло сию ужа­са­ю­щую же­сто­кость, – че­му ту­рец­кий адми­рал крайне ди­вил­ся… Но осо­бен­но мно­го хло­пот до­став­лял Уша­ко­ву хит­рый и ко­вар­ный Али-па­ша, ко­ман­до­вав­ший су­хо­пут­ны­ми ту­рец­ки­ми вой­ска­ми и при­вык­ший без­на­ка­зан­но без­чин­ство­вать на гре­че­ском и ал­бан­ском по­бе­ре­жьях.

10 но­яб­ря 1798 го­да Фе­о­дор Уша­ков в до­не­се­нии пи­сал: «Бла­го­да­ре­ние Все­выш­не­му Бо­гу, мы с со­еди­нен­ны­ми эс­кад­ра­ми, кро­ме Кор­фу, все про­чие ост­ро­ва от рук зло­вред­ных фран­цу­зов осво­бо­ди­ли». Со­брав все си­лы при Кор­фу, глав­но­ко­ман­ду­ю­щий на­чал осу­ществ­лять бло­ка­ду ост­ро­ва и под­го­тов­ку к штур­му этой мощ­ней­шей в Ев­ро­пе кре­по­сти. Бло­ка­да, вся тя­го­та ко­то­рой па­ла на од­ну рус­скую эс­кад­ру, про­хо­ди­ла в усло­ви­ях для на­ших мо­ря­ков са­мых небла­го­при­ят­ных. Преж­де все­го, по­сле­до­ва­ли зна­чи­тель­ные пе­ре­бои с по­став­кой про­до­воль­ствия и аму­ни­ции, а так­же и ма­те­ри­а­лов, необ­хо­ди­мых для те­ку­ще­го ре­мон­та су­дов, – все это по до­го­во­ру обя­за­на бы­ла де­лать ту­рец­кая сто­ро­на, од­на­ко сплошь и ря­дом воз­ни­ка­ли несо­от­вет­ствия, про­ис­хо­див­шие от зло­упо­треб­ле­ний и нера­де­ния ту­рец­ких чи­нов­ни­ков. Эс­кад­ра бы­ла «в крайне бед­ствен­ном со­сто­я­нии». Ту­рец­кие долж­ност­ные ли­ца, ко­то­рые обя­за­ны бы­ли предо­ста­вить в срок де­сант­ные вой­ска с ал­бан­ско­го бе­ре­га об­щим чис­лом до че­тыр­на­дца­ти ты­сяч че­ло­век и да­же «столь­ко, сколь­ко глав­но­ко­ман­ду­ю­щий от них по­тре­бу­ет», в дей­стви­тель­но­сти со­бра­ли лишь треть обе­щан­но­го, так что в до­не­се­нии го­су­да­рю ви­це-адми­рал Уша­ков пи­сал: «Ес­ли бы я имел один толь­ко полк рос­сий­ско­го су­хо­пут­но­го вой­ска для де­сан­та, непре­мен­но на­де­ял­ся бы я Кор­фу взять со­во­куп­но вме­сте с жи­те­ля­ми, ко­то­рые од­ной толь­ко ми­ло­сти про­сят, чтобы ни­чьих дру­гих войск, кро­ме на­ших, к то­му не до­пус­кать». По­ми­мо неуря­диц с со­юз­ни­ка­ми, бло­ка­да ослож­ня­лась так­же и упор­ным со­про­тив­ле­ни­ем фран­цу­зов, да еще и зи­ма в тот год бы­ла необык­но­вен­но су­ро­ва на юге Ев­ро­пы. «На­ши слу­жи­те­ли, – пи­сал в до­не­се­нии Уша­ков, – от рев­но­сти сво­ей и же­лая уго­дить мне, ока­зы­ва­ли на ба­та­ре­ях необык­но­вен­ную де­я­тель­ность: они ра­бо­та­ли и в дождь, и в мок­ро­ту, или же об­мо­ро­жен­ные в гря­зи, но все тер­пе­ли­во сно­си­ли и с ве­ли­кой рев­но­стию ста­ра­лись». Сам адми­рал, под­дер­жи­вая дух сво­их мо­ря­ков, по­да­вал при­мер неуто­ми­мой де­я­тель­но­сти. «День и ночь пре­бы­вал он на ко­раб­ле сво­ем в тру­дах, обу­чая мат­ро­сов к вы­сад­ке, к стрель­бе и ко всем дей­стви­ям су­хо­пут­но­го во­и­на», – пи­сал участ­ник тех со­бы­тий ка­пи­тан-лей­те­нант Егор Ме­так­са. На­ко­нец, все бы­ло го­то­во для штур­ма, и на об­щем со­ве­те по­ло­же­но бы­ло ис­пол­нить это при пер­вом удоб­ном вет­ре. Вой­скам да­на бы­ла бо­е­вая ин­струк­ция, ко­то­рую ви­це-адми­рал Фе­о­дор Уша­ков за­кон­чил сло­ва­ми: «…по­сту­пать с храб­ро­стию, бла­го­ра­зум­но и со­об­раз­но с за­ко­на­ми. Про­шу бла­го­сло­ве­ния Все­выш­ня­го и на­де­юсь на рев­ность и усер­дие гос­под ко­ман­ду­ю­щих».

Бла­го­при­ят­ный ве­тер по­дул 18 фев­ра­ля, и в семь ча­сов по­по­лу­но­чи на­чал­ся штурм. Пер­во­на­чаль­но удар был об­ру­шен на ост­ров Ви­до, с мо­ря при­кры­вав­ший глав­ную кре­пость. В опи­са­нии Его­ра Ме­так­сы чи­та­ем: «Без­пре­рыв­ная страш­ная стрель­ба и гром боль­ших ору­дий при­во­ди­ли в тре­пет все окрест­но­сти. Ост­ров Ви­до был весь взо­рван кар­те­ча­ми, и не толь­ко око­пы, не оста­лось де­ре­ва, ко­то­рое не бы­ло бы по­вре­жде­но сим ужас­ным же­лез­ным гра­дом». В ре­ши­тель­ных слу­ча­ях Фе­о­дор Уша­ков по­да­вал со­бою при­мер: так и те­перь, сиг­на­лом при­ка­зав­ши всем су­дам про­дол­жать свои дей­ствия несмот­ря на дви­же­ние флаг­ма­на, сам по­до­шел вплот­ную к бе­ре­гу про­тив силь­ней­шей ба­та­реи фран­цу­зов и через ко­рот­кое вре­мя сбил эту ба­та­рею, у ко­то­рой «в пе­чах бы­ло мно­же­ство при­го­тов­лен­ных ка­ле­ных ядер», и она ими па­ли­ла. «Ту­рец­кие же ко­раб­ли и фре­га­ты – все бы­ли по­за­ди нас и не близ­ко к ост­ро­ву; ес­ли они и  стре­ля­ли на оный, то чрез нас, и два яд­ра в бок мо­е­го ко­раб­ля по­са­ди­ли…» – пи­сал впо­след­ствии адми­рал. «Ост­ров усе­ян был на­ши­ми яд­ра­ми, силь­ною ка­но­на­дою все по­чти ба­та­реи его ис­треб­ле­ны и об­ра­ще­ны в прах». В то же вре­мя на флаг­ман­ском ко­раб­ле «Свя­той Па­вел» был под­нят сиг­нал к вы­сад­ке де­сан­та, за­бла­говре­мен­но по­са­жен­но­го на греб­ные су­да. Под при­кры­ти­ем ко­ра­бель­ной ар­тил­ле­рии де­сант утвер­дил­ся меж­ду вра­же­ски­ми ба­та­ре­я­ми и по­шел к се­ре­дине ост­ро­ва. Тур­ки, вхо­див­шие в со­став де­сан­та, озлоб­лен­ные упор­ным со­про­тив­ле­ни­ем фран­цу­зов, при­ня­лись ре­зать го­ло­вы всем плен­ным, по­пав­шим­ся в их ру­ки. Про­ис­хо­ди­ли же­сто­кие сце­ны, по­доб­ные сле­ду­ю­щей, опи­сан­ной оче­вид­цем: «На­ши офи­це­ры и мат­ро­сы ки­ну­лись вслед за тур­ка­ми, и так как му­суль­ма­нам за каж­дую го­ло­ву вы­да­ва­лось по чер­вон­цу, то на­ши, ви­дя все свои убеж­де­ния не дей­стви­тель­ны­ми, на­ча­ли соб­ствен­ны­ми день­га­ми вы­ку­пать плен­ных. За­ме­тив, что несколь­ко ту­рок окру­жи­ли мо­ло­до­го фран­цу­за, один из на­ших офи­це­ров по­спе­шил к нему в то са­мое вре­мя, ко­гда несчаст­ный раз­вя­зы­вал уже гал­стух, имея пе­ред гла­за­ми от­кры­тый ме­шок с от­ре­зан­ны­ми го­ло­ва­ми со­оте­че­ствен­ни­ков. Узнав, что за вы­куп тре­бо­ва­лось несколь­ко чер­вон­цев, но не имея столь­ко при се­бе, наш офи­цер от­да­ет тур­кам свои ча­сы – и го­ло­ва фран­цу­за оста­лась на пле­чах…». Уве­ща­ния и угро­зы не мог­ли при­ве­сти ту­рок к по­слу­ша­нию; то­гда ко­ман­дир рус­ских де­сант­ни­ков со­ста­вил ка­ре из лю­дей сво­е­го от­ря­да, чтобы в се­ре­дине его укры­вать плен­ных, и тем спа­се­на бы­ла жизнь весь­ма мно­гих. Впо­след­ствии Егор Ме­так­са пи­сал: «Рус­ские и здесь до­ка­за­ли, что ис­тин­ная храб­рость со­пря­же­на все­гда с че­ло­ве­ко­лю­би­ем, что по­бе­да вен­ча­ет­ся ве­ли­ко­ду­ши­ем, а не же­сто­ко­стью, и что зва­ние во­и­на и хри­сти­а­ни­на долж­ны быть нераз­луч­ны».

К двум ча­сам по­по­лу­дни ост­ров Ви­до был взят. На сле­ду­ю­щий день, 19 фев­ра­ля 1799 го­да, па­ла и кре­пость Кор­фу. Это был день ве­ли­ко­го тор­же­ства адми­ра­ла Фе­о­до­ра Уша­ко­ва, тор­же­ства его во­ен­но­го та­лан­та и твер­дой во­ли, под­дер­жан­ных храб­ро­стью и ис­кус­ством его под­чи­нен­ных, их до­ве­ри­ем к сво­е­му по­бе­до­нос­но­му пред­во­ди­те­лю и его уве­рен­но­стью в их непо­ко­ле­би­мое му­же­ство. Это был день тор­же­ства рус­ско­го пра­во­слав­но­го ду­ха и пре­дан­но­сти сво­е­му оте­че­ству. Взя­тый в плен «ге­не­рал Пиврон был объ­ят та­ким ужа­сом, что за обе­дом у адми­ра­ла не мог удер­жать лож­ки от дро­жа­ния рук и при­зна­вал­ся, что во всю свою жизнь не ви­дал ужас­ней­ше­го де­ла». Узнав о по­бе­де при Кор­фу, ве­ли­кий рус­ский пол­ко­во­дец Су­во­ров вос­клик­нул: «Ура! рус­ско­му фло­ту! Я те­перь го­во­рю сам се­бе: за­чем не был я при Кор­фу хо­тя мич­ма­ном?»

На дру­гой день по­сле сда­чи кре­по­сти, ко­гда глав­но­ко­ман­ду­ю­ще­му при­ве­зе­ны бы­ли на ко­рабль «Свя­той Па­вел» фран­цуз­ские фла­ги, клю­чи и зна­мя гар­ни­зо­на, он со­шел на бе­рег, «тор­же­ствен­но встре­чен­ный на­ро­дом, не знав­шим гра­ниц сво­ей ра­до­сти и вос­тор­га, и от­пра­вил­ся в цер­ковь для при­не­се­ния Гос­по­ду Бо­гу бла­годар­ствен­но­го мо­леб­ствия… А 27 мар­та, в пер­вый день Свя­той Пас­хи, адми­рал на­зна­чил боль­шое тор­же­ство, при­гла­сив­ши ду­хо­вен­ство сде­лать вы­нос мо­щей угод­ни­ка Бо­жи­его Спи­ри­до­на Три­ми­фунт­ско­го. На­род со­брал­ся со всех де­ре­вень и с ближ­них ост­ро­вов. При вы­но­се из церк­ви свя­тых мо­щей рас­став­ле­ны бы­ли по обе­им сто­ро­нам пу­ти, по ко­то­ро­му по­шла про­цес­сия, рус­ские вой­ска; гроб­ни­цу под­дер­жи­ва­ли сам адми­рал, его офи­це­ры и пер­вые чи­нов­ные ар­хон­ты ост­ро­ва; свя­тые мо­щи об­не­се­ны бы­ли во­круг кре­пост­ных стро­е­ний, и в это вре­мя ото­всю­ду про­из­во­ди­лась ру­жей­ная и пу­шеч­ная паль­ба… Всю ночь на­род ли­ко­вал».

Им­пе­ра­тор Па­вел I за по­бе­ду при Кор­фу про­из­вел Фе­о­до­ра Уша­ко­ва в адми­ра­лы. Это бы­ла по­след­няя на­гра­да, по­лу­чен­ная им от сво­их го­су­да­рей.

Воз­дав бла­го­да­ре­ние Бо­гу, Фе­о­дор Фе­о­до­ро­вич про­дол­жил вы­пол­не­ние воз­ло­жен­ных на него за­дач. Тре­бо­ва­лось об­ра­зо­вать на осво­бож­ден­ных ост­ро­вах но­вую го­судар­ствен­ность, и адми­рал Уша­ков, как пол­но­моч­ный пред­ста­ви­тель Рос­сии, не по­сту­па­ясь сво­и­ми хри­сти­ан­ски­ми убеж­де­ни­я­ми, су­мел со­здать на Иони­че­ских ост­ро­вах та­кую фор­му прав­ле­ния, ко­то­рая обез­пе­чи­ла все­му на­ро­ду «мир, ти­ши­ну и спо­кой­ствие». «Лю­ди всех со­сло­вий и на­ций, – об­ра­щал­ся он к жи­те­лям ост­ро­вов, – чти­те власт­ное пред­на­зна­че­ние че­ло­веч­но­сти. Да пре­кра­тят­ся раз­до­ры, да умолкнет дух вен­дет­ты, да во­ца­рит­ся мир, доб­рый по­ря­док и об­щее со­гла­сие!…» Фе­о­дор Уша­ков, бу­дучи вер­ным слу­гой Ца­рю и Оте­че­ству, рев­ност­но от­ста­и­вал ин­те­ре­сы Рос­сии и в то же вре­мя как хри­сти­а­нин, как че­ло­век «доб­ро­ты необык­но­вен­ной», он дви­жим был ис­крен­ним же­ла­ни­ем дать гре­че­ско­му на­се­ле­нию – дру­зьям Рос­сии, еди­но­вер­цам, недав­ним со­рат­ни­кам в осво­бож­де­нии ост­ро­вов «от зло­вред­ных и без­бож­ных фран­цу­зов» – спо­кой­ствие и бла­го­по­лу­чие. Так об­ра­зо­ва­лась Рес­пуб­ли­ка Се­ми Со­еди­нен­ных Ост­ро­вов – пер­вое гре­че­ское на­цио­наль­ное го­су­дар­ство Но­во­го вре­ме­ни. Фе­о­дор Уша­ков, по­ка­зав­ший здесь се­бя ве­ли­ким сы­ном Рос­сии, го­во­рил впо­след­ствии, что «имел сча­стие осво­бож­дать оные ост­ро­ва от непри­я­те­лей, уста­нов­лять пра­ви­тель­ства и со­дер­жать в них мир, со­гла­сие, ти­ши­ну и спо­кой­ствие…».

В то же вре­мя по­пуще­ни­ем Бо­жи­им при­шлось Фе­о­до­ру Фе­о­до­ро­ви­чу пре­тер­петь ве­ли­кие нрав­ствен­ные стра­да­ния. Преж­де все­го неко­то­рые ту­рец­кие во­ен­а­чаль­ни­ки, раз­гне­ван­ные стро­ги­ми ме­ра­ми рус­ско­го адми­ра­ла, ре­ши­тель­но пре­се­кав­ше­го же­сто­ко­сти и ко­щун­ства ту­рок, гра­бив­ших церк­ви и разо­ряв­ших ико­но­ста­сы, на­ча­ли кле­ве­тать на Фе­о­до­ра Уша­ко­ва, об­ви­няя его пе­ред рус­ским по­слан­ни­ком в Кон­стан­ти­но­по­ле То­ма­рой в том, что адми­рал-де непра­виль­но рас­пре­де­ля­ет меж­ду со­юз­ны­ми эс­кад­ра­ми при­зо­вые, по­лу­чен­ные за по­бе­ду, к то­му же при­сва­и­вая их се­бе… Чест­ный и нес­тя­жа­тель­ный Фе­о­дор Фе­о­до­ро­вич дол­жен был объ­яс­нять­ся. Со скор­бью пи­сал он по­слан­ни­ку: «Я не ин­те­ре­со­вал­ся ни­где ни од­ной по­луш­кою и не имею на­доб­но­сти; Все­ми­ло­сти­вей­ший Го­су­дарь мой Им­пе­ра­тор и Его Сул­тан­ское Ве­ли­че­ство снаб­ди­ли ме­ня до­ста­точ­но на ма­лые мои из­держ­ки. Я не жи­ву рос­кош­но, по­то­му и не имею ни в чем нуж­ды, и еще уде­ляю бед­ным, и для при­вле­че­ния раз­ных лю­дей, ко­то­рые по­мо­га­ют нам усер­ди­ем сво­им в во­ен­ных де­лах. Я не имею этой ни­зо­сти, как зло­сло­вит ме­ня ка­пу­дан-па­ша…». И в дру­гом пись­ме: «Все со­кро­ви­ща в све­те ме­ня не обо­льстят, и я ни­че­го не же­лаю и ни­че­го не ищу от мо­е­го ма­ло­лет­ства; ве­рен Го­су­да­рю и Оте­че­ству, и один рубль, от Мо­нар­шей ру­ки по­лу­чен­ный, по­чи­таю пре­вос­ход­ней­ше вся­кой дра­го­цен­но­сти, непра­виль­но на­жи­той».

Бы­ло и дру­гое: луч­шие ка­че­ства Фе­о­до­ра Уша­ко­ва как во­и­на-хри­сти­а­ни­на, на­при­мер, его ми­ло­сер­дие к плен­ным, вхо­ди­ли в кон­фликт с ин­те­ре­са­ми го­судар­ствен­ной вла­сти; сколь­ко сер­деч­ной бо­ли дол­жен был ис­пы­ты­вать адми­рал, ко­то­ро­му вы­ше­упо­мя­ну­тый В.С. То­ма­ра, на­зы­вая его «наш доб­рый и чест­ный Фе­о­дор Фе­о­до­ро­вич», пре­про­вож­дал сек­рет­ное рас­по­ря­же­ние, в ко­ем, «при изъ­яв­ле­нии ду­шев­но­го по­чте­ния к по­лез­ным и слав­ным тру­дам» адми­ра­ла, ему разъ­яс­ня­лось, «что на­ме­ре­ние Вы­со­чай­ше­го Дво­ра есть ста­рать­ся чем мож­но бо­лее раз­дра­жить вза­им­но Пор­ту и Фран­цию; след­ствен­но, со­блю­дая… в рас­суж­де­нии фран­цу­зов пра­ви­ла вой­ны, во­об­ще при­ня­тые, не долж­но по­нуж­дать тур­ков к на­блю­де­нию их. Пу­щай они что хо­тят де­ла­ют с фран­цу­за­ми… а [рус­ским] обре­ме­нять­ся плен­ны­ми не сле­ду­ет и невоз­мож­но». И сколь­ко бы­ло слу­ча­ев, по­доб­ных это­му!

И на­ко­нец, по­ло­же­ние са­мой рус­ской эс­кад­ры, ко­то­рой необ­хо­ди­мо бы­ло про­дол­жать во­ен­ные дей­ствия про­тив фран­цу­зов, оста­ва­лось во мно­гих от­но­ше­ни­ях тя­же­лым. Преж­де все­го, про­до­воль­ствие, по­став­ля­е­мое тур­ка­ми из Кон­стан­ти­но­по­ля, бы­ло весь­ма нехо­ро­ше­го ка­че­ства, да и по­став­ля­лось не во­вре­мя; эти «и про­чие раз­ные об­сто­я­тель­ства, – пи­сал адми­рал, – по­вер­га­ют ме­ня в ве­ли­кое уны­ние и да­же в со­вер­шен­ную бо­лезнь. Изо всей древ­ней ис­то­рии не знаю и не на­хо­жу я при­ме­ров, чтобы ко­гда ка­кой флот мог на­хо­дить­ся в от­да­лен­но­сти без вся­ких снаб­же­ний и в та­кой край­но­сти, в ка­кой мы те­перь на­хо­дим­ся… Мы не же­ла­ем ни­ка­ко­го на­граж­де­ния, лишь бы толь­ко слу­жи­те­ли на­ши, столь вер­но и рев­ност­но слу­жа­щие, не бы­ли бы боль­ны и не уми­ра­ли с го­ло­ду». Эти его сло­ва, пол­ные скор­би и недо­уме­ния от про­ис­хо­дя­ще­го, мно­го­го сто­ят. Что же по­мог­ло усто­ять рус­ским мо­ря­кам про­тив столь­ких ис­пы­та­ний? Несо­мнен­но, их пра­во­слав­ный дух, их вер­ность Ца­рю и Оте­че­ству, ве­ли­кий при­мер глав­но­ко­ман­ду­ю­ще­го и их все­об­щая лю­бовь к нему – «ба­тюш­ке на­ше­му Фе­о­до­ру Фе­о­до­ро­ви­чу». Он все­гда учил сво­их офи­це­ров: «За­пом­ни­те непре­лож­ное пра­ви­ло, что ко­ман­дир над ко­раб­лем по­чи­та­ет­ся за­щи­ти­те­лем дру­гих и от­цом все­го эки­па­жа».

А меж­ду тем мис­сия его в Сре­ди­зем­ном мо­ре еще не за­кон­чи­лась. В Се­вер­ной Ита­лии рус­ские под пред­во­ди­тель­ством слав­но­го Су­во­ро­ва гро­ми­ли «непо­бе­ди­мую» ар­мию фран­цу­зов. Су­во­ров про­сил адми­ра­ла Уша­ко­ва с юга ока­зы­вать ему все­мер­ную под­держ­ку. И вот, на­хо­дясь в тес­ней­шем вза­и­мо­дей­ствии, они би­ли фран­цуз­ских рес­пуб­ли­кан­цев на су­ше и на мо­ре. Два ве­ли­ких сы­на Рос­сии – они по­ка­за­ли все­му ми­ру, что та­кое рус­ское во­ин­ство. От­ря­ды ко­раб­лей с де­сан­том стре­ми­тель­ны­ми пе­ре­дви­же­ни­я­ми по Адри­а­ти­ке и вдоль юго-за­пад­ных бе­ре­гов Ита­лии на­во­ди­ли па­ни­ку на фран­цуз­ские гар­ни­зо­ны. Но и тут не обо­шлось без коз­ней: ин­три­го­ва­ли ан­гли­чане, а их зна­ме­ни­тый контр-адми­рал Го­ра­цио Нель­сон вся­че­ски пы­тал­ся до­са­ждать Уша­ко­ву; сла­ва рус­ско­го фло­то­вод­ца не да­ва­ла по­коя Нель­со­ну. В пе­ре­пис­ке с сво­и­ми дру­зья­ми он за­яв­лял, что Уша­ков «дер­жит се­бя так вы­со­ко, что это от­вра­ти­тель­но». Спо­кой­ная учти­вость рус­ско­го адми­ра­ла раз­дра­жа­ла Нель­со­на: «Под его веж­ли­вой на­руж­но­стью скры­ва­ет­ся мед­ведь…». И на­ко­нец, уже с пол­ной от­кро­вен­но­стью: «Я нена­ви­жу рус­ских…». Это чув­ство­вал и сам Фе­о­дор Фе­о­до­ро­вич: «За­висть, быть мо­жет, про­тив ме­ня дей­ству­ет за Кор­фу… Что се­му при­чи­ною? не знаю…». Тем вре­ме­нем рус­ские мо­ря­ки и де­сант­ни­ки взя­ли го­род Ба­ри, где от­слу­жи­ли бла­годар­ствен­ный мо­ле­бен у мо­щей свя­ти­те­ля Ни­ко­лая Чу­до­твор­ца, за­тем Неа­поль и 30 сен­тяб­ря 1799 го­да во­шли в Рим.

Неа­по­ли­тан­ский ми­нистр Ми­шу­ру, быв­ший при на­шем от­ря­де, с изум­ле­ни­ем пи­сал адми­ра­лу Уша­ко­ву: «В про­ме­жу­ток 20 дней неболь­шой рус­ский от­ряд воз­вра­тил мо­е­му го­су­дар­ству две тре­ти ко­ролев­ства. Это еще не всё, вой­ска за­ста­ви­ли на­се­ле­ние обо­жать их… Вы мог­ли бы их ви­деть осы­пан­ны­ми лас­ка­ми и бла­го­сло­ве­ни­я­ми по­сре­ди ты­сяч жи­те­лей, ко­то­рые на­зва­ли их сво­и­ми бла­го­де­те­ля­ми и бра­тья­ми… Ко­неч­но, не бы­ло дру­го­го при­ме­ра по­доб­но­го со­бы­тия: од­ни лишь рус­ские вой­ска мог­ли со­вер­шить та­кое чу­до. Ка­кая храб­рость! Ка­кая дис­ци­пли­на! Ка­кие крот­кие, лю­без­ные нра­вы! Здесь бо­го­тво­рят их, и па­мять о рус­ских оста­нет­ся в на­шем оте­че­стве на веч­ные вре­ме­на».

Пред­сто­я­ло еще взя­тие Маль­ты, но тут на ис­хо­де 1799 го­да адми­рал Фе­о­дор Уша­ков по­лу­чил при­каз им­пе­ра­то­ра Пав­ла I о воз­вра­ще­нии вве­рен­ной ему эс­кад­ры на ро­ди­ну, в Се­ва­сто­поль…

Он еще несколь­ко вре­ме­ни про­вел на Кор­фу, го­то­вя эс­кад­ру к дли­тель­но­му пу­ти, за­ни­ма­ясь де­ла­ми мест­но­го управ­ле­ния, про­ща­ясь с Ост­ро­ва­ми. Он по­лю­бил гре­ков, и они сто­ри­цею пла­ти­ли ему тем же; они ви­де­ли в нем дру­га и осво­бо­ди­те­ля. «Без­пре­стан­но слы­шу я прось­бы и жа­ло­бы на­род­ные, и боль­шей ча­стью от бед­ных лю­дей, не име­ю­щих про­пи­та­ния…» – и адми­рал, бу­дучи пе­чаль­ни­ком на­род­ных нужд, ста­рал­ся с по­мо­щью Бо­жи­ей, на­сколь­ко мог, спо­соб­ство­вать улуч­ше­нию их жиз­ни. Жи­те­ли Рес­пуб­ли­ки Се­ми Со­еди­нен­ных Ост­ро­вов про­ща­лись с адми­ра­лом Фе­о­до­ром Уша­ко­вым и его мо­ря­ка­ми, не скры­вая слез, бла­го­да­ря их и бла­го­слов­ляя. Се­нат ост­ро­ва Кор­фу на­звал его «осво­бо­ди­те­лем и от­цом сво­им». «Адми­рал Уша­ков, осво­бо­дя сии ост­ро­ва ге­рой­ствен­ною сво­ею ру­кою, учре­див оте­че­ски­ми сво­и­ми бла­го­рас­по­ло­же­ни­я­ми со­еди­не­ние их, об­ра­зо­вав ны­неш­нее вре­мен­ное прав­ле­ние, об­ра­тил яко зна­ме­ни­тый осво­бо­ди­тель все свое по­пе­че­ние на поль­зу и бла­го­ден­ствие ис­куп­лен­ных им на­ро­дов». На зо­ло­том, осы­пан­ном ал­ма­за­ми ме­че, под­не­сен­ном ему, бы­ла над­пись: «Ост­ров Кор­фу – адми­ра­лу Уша­ко­ву». На зо­ло­той ме­да­ли от жи­те­лей ост­ро­ва Ита­ка – «Фе­о­до­ру Уша­ко­ву, рос­сий­ских мор­ских сил глав­но­му на­чаль­ни­ку, му­же­ствен­но­му осво­бо­ди­те­лю Ита­ки». Столь же па­мят­ные и до­ро­гие на­гра­ды бы­ли и от дру­гих ост­ро­вов. Но адми­рал, слиш­ком хо­ро­шо уже узнав­ший пре­врат­но­сти выс­шей по­ли­ти­че­ской жиз­ни, по­ки­дал Иони­че­ские ост­ро­ва с чув­ством тре­во­ги за их даль­ней­шую судь­бу. На ду­ше его бы­ло скорб­но…

26 ок­тяб­ря 1800 го­да эс­кад­ра адми­ра­ла Фе­о­до­ра Уша­ко­ва во­шла в Се­ва­сто­поль­скую бух­ту.

В ночь на 11 мар­та 1801 го­да за­го­вор­щи­ка­ми был убит им­пе­ра­тор Па­вел I. На рос­сий­ский пре­стол взо­шел его сын Алек­сандр I. По­ли­ти­ка Рос­сии ме­ня­лась. Вско­ре адми­рал Фе­о­дор Уша­ков был пе­ре­ве­ден в Санкт-Пе­тер­бург. При дво­ре воз­об­ла­да­ло мне­ние о ненуж­но­сти боль­шо­го фло­та для «су­хо­пут­ной» Рос­сии. То­гдаш­ний мор­ской ми­нистр вы­ска­зы­вал­ся о фло­те, что «он есть обре­ме­ни­тель­ная рос­кошь», а дру­гой де­я­тель мор­ско­го ве­дом­ства пи­сал: «Рос­сии нель­зя быть в чис­ле пер­вен­ству­ю­щих мор­ских дер­жав, да в том и не пред­став­ля­ет­ся ни поль­зы, ни на­доб­но­сти». В 1804 го­ду Фе­о­дор Фе­о­до­ро­вич со­ста­вил по­дроб­ней­шую за­пис­ку о сво­ем слу­же­нии рос­сий­ско­му фло­ту, в ко­то­рой поды­то­жи­вал свою де­я­тель­ность: «Бла­го­да­ре­ние Бо­гу, при всех озна­чен­ных бо­ях с непри­я­те­лем и во всю быт­ность она­го фло­та под мо­им на­чаль­ством на мо­ре, со­хра­не­ни­ем Все­вы­со­чай­шей Бла­го­сти ни од­но суд­но из она­го не по­те­ря­но и плен­ны­ми ни один че­ло­век из на­ших слу­жи­те­лей непри­я­те­лю не до­стал­ся».

Обостря­лись бо­лез­ни, уси­ли­ва­лись ду­шев­ные скор­би. Но не за­бы­вал адми­рал за­бо­тить­ся о ближ­них сво­их: в его дом в Пе­тер­бур­ге ча­сто при­хо­ди­ли за по­мо­щью. Од­них он снаб­жал день­га­ми, одеж­дой, за дру­гих, осо­бо нуж­да­ю­щих­ся, хо­да­тай­ство­вал пе­ред бо­лее иму­щи­ми гос­по­да­ми. На­при­мер, пе­ре­пи­сы­ва­ясь с из­вест­ным бла­го­тво­ри­те­лем гра­фом Н.П. Ше­ре­ме­те­вым, по­стро­ив­шим в Москве в па­мять сво­ей умер­шей же­ны Стран­но­при­им­ный дом, Фе­о­дор Фе­о­до­ро­вич не од­на­жды об­ра­щал­ся к нему с прось­ба­ми по­доб­но­го ха­рак­те­ра: «Зная доб­рое рас­по­ло­же­ние Ва­ше к спа­си­тель­ным де­лам и бла­го­де­я­нию, по­сы­лаю к Ва­ше­му Си­я­тель­ству двух стран­ниц, при­шед­ших из от­да­лен­но­го края про­сить поз­во­ле­ния о по­стро­е­нии хра­ма Бо­жи­его и устро­е­нии жи­лищ в поль­зу увеч­ных и боль­ных. По их бед­но­сти я со­дер­жу их в сво­ем до­ме и одел их». Кро­ме то­го, он взял на се­бя по­кро­ви­тель­ство и за­бо­ту об оси­ро­тев­ших пле­мян­ни­ках.

Про­дол­жая нести служ­бу в долж­но­сти глав­но­го ко­ман­ди­ра Бал­тий­ско­го греб­но­го фло­та, а кро­ме то­го, еще и на­чаль­ни­ка Пе­тер­бург­ских флот­ских ко­манд и пред­се­да­те­ля ква­ли­фи­ка­ци­он­ной ко­мис­сии «по про­из­вод­ству в класс­ные чи­ны шки­пе­ров, под­шки­пе­ров, ун­тер-офи­це­ров и клер­ков Бал­тий­ских и Чер­но­мор­ских пор­тов», об­ра­зо­ван­ной при Мор­ском ка­дет­ском кор­пу­се, Фе­о­дор Уша­ков ста­рал­ся и эти обя­зан­но­сти ис­пол­нять с рев­но­стью и усер­ди­ем, как это во­об­ще бы­ло ему свой­ствен­но в лю­бом де­ле. С бо­лью сле­дил он за про­ис­хо­див­шим в Ев­ро­пе: бли­зил­ся к за­вер­ше­нию один из эта­пов фран­ко-рус­ской вой­ны, го­то­вил­ся мир в Тиль­зи­те; им­пе­ра­тор Алек­сандр I сде­ла­ет­ся со­юз­ни­ком На­по­лео­на Бо­на­пар­та, а Иони­че­ские ост­ро­ва бу­дут пе­ре­да­ны «зло­вред­ным» фран­цу­зам. Фе­о­до­ру Фе­о­до­ро­ви­чу пред­сто­я­ло пе­ре­жить и это.

19 де­каб­ря 1806 го­да он по­дал им­пе­ра­то­ру про­ше­ние об от­став­ке: «Ду­шев­ные чув­ства и скорбь моя, ис­то­щив­шие кре­пость сил, здо­ро­вья, Бо­гу из­вест­ны – да бу­дет во­ля Его свя­тая. Все слу­чив­ше­е­ся со мною при­ем­лю с глу­бо­чай­шим бла­го­го­ве­ни­ем…». Эти сло­ва, вен­ча­ю­щие рат­ный по­двиг, слав­ное и мно­го­труд­ное слу­же­ние род­но­му Оте­че­ству, сви­де­тель­ству­ют, что непо­бе­ди­мый адми­рал ис­пол­нен был сми­ре­ния и по­кор­но­сти во­ле Бо­жи­ей, и бла­го­да­ре­ния Бо­гу за все, – это бы­ли чув­ства ис­тин­но хри­сти­ан­ские.

Отой­дя от слу­жеб­ных дел, он неко­то­рое вре­мя жил в Санкт-Пе­тер­бур­ге, про­дол­жая по­кро­ви­тель­ство­вать пле­мян­ни­кам, и го­то­вил­ся к пе­ре­ез­ду на по­сто­ян­ное и уже по­след­нее ме­сто сво­ей зем­ной жиз­ни. У него бы­ло несколь­ко неболь­ших де­ре­вень на ро­дине в Яро­слав­ской гу­бер­нии, был уча­сток зем­ли вбли­зи Се­ва­сто­по­ля… Ду­ша адми­ра­ла, от мла­ден­че­ства взыс­кав­шая Гос­по­да, про­си­ла по­коя, уеди­не­ния, мо­лит­вы. Он при­нял ре­ше­ние, ис­пол­нен­ное глу­бо­ко­го смыс­ла: он из­брал для жи­тель­ства тихую де­рев­ню Алек­се­ев­ку, в Тем­ни­ков­ском уез­де, вбли­зи Са­нак­сар­ско­го Рож­де­ство-Бо­го­ро­дич­но­го мо­на­сты­ря, где в го­ды его рат­ных по­дви­гов мо­лил­ся о нем его род­ной дя­дя – пре­по­доб­ный Фе­о­дор. Несо­мнен­но, что мо­лит­вен­ное их об­ще­ние ни­ко­гда не пре­ры­ва­лось. По­то­му и устре­ми­лась сю­да, к свя­той оби­те­ли ду­ша адми­ра­ла, что здесь под­ви­зал­ся о Гос­по­де и упо­ко­ил­ся са­мый ду­хов­но близ­кий ему че­ло­век на зем­ле. Мо­нах и мо­ряк – они оба бы­ли во­и­на­ми Хри­сто­вы­ми, оба де­ла­ли од­но де­ло: рев­ност­но слу­жи­ли Гос­по­ду – на том по­при­ще, на ко­то­рое Он их при­звал.

Пе­ред тем, как окон­ча­тель­но в 1810 го­ду по­ки­нуть сто­ли­цу, Фе­о­дор Фе­о­до­ро­вич, «па­мя­туя час смерт­ный с ка­ко­вою незап­но­стью оный при­клю­ча­ет­ся», на­пи­сал за­ве­ща­ние. Ни­ко­гда не имев­ший сво­ей се­мьи и сво­их де­тей, он все небо­га­тые вла­де­ния пе­ре­дал в соб­ствен­ность пле­мян­ни­кам, «ко­то­рых по­чи­таю я вме­сто де­тей мо­их и о бла­ге их ста­ра­юсь как соб­ствен­ный их отец». Со­хра­ни­лось сви­де­тель­ство то­гдаш­не­го на­сто­я­те­ля мо­на­сты­ря иеро­мо­на­ха На­фа­наи­ла о за­вер­ша­ю­щем пе­ри­о­де зем­ной жиз­ни Фе­о­до­ра Фе­о­до­ро­ви­ча: «Адми­рал Уша­ков, со­сед и зна­ме­ни­тый бла­го­тво­ри­тель Са­нак­сар­ской оби­те­ли, по при­бы­тии сво­ем из Санкт-Пе­тер­бур­га, вел жизнь уеди­нен­ную в соб­ствен­ном сво­ем до­ме, в де­ревне Алек­се­ев­ке, рас­сто­я­ни­ем от мо­на­сты­ря через лес вер­сты три, ко­то­рый по вос­крес­ным и празд­нич­ным дням при­ез­жал для бо­го­мо­лья в мо­на­стырь к служ­бам Бо­жи­им во вся­кое вре­мя. В Ве­ли­кий пост жи­вал в мо­на­сты­ре, в кел­лии, для сво­е­го по­ще­ния и при­го­тов­ле­ния к Св. Тай­нам по це­лой сед­ми­це и вся­кую про­дол­жи­тель­ную служ­бу с бра­ти­ей в церк­ви вы­ста­и­вал неопу­сти­тель­но и слу­шал бла­го­го­вей­но; по вре­ме­нам жерт­во­вал от усер­дия сво­е­го оби­те­ли зна­чи­тель­ные бла­го­тво­ре­ния; так­же бед­ным и ни­щим тво­рил все­гдаш­ние ми­ло­сти­вые по­да­я­ния и вспо­мо­же­ния».

На­ча­лась Оте­че­ствен­ная вой­на 1812 го­да. На борь­бу с фран­цу­за­ми под­нял­ся весь на­род. В Там­бов­ской гу­бер­нии, как и по всей Рос­сии, со­зда­ва­лись опол­че­ния для за­щи­ты Оте­че­ства. На гу­берн­ском со­бра­нии дво­рян­ства, в ко­то­ром Фе­о­дор Фе­о­до­ро­вич не смог при­нять уча­стия по бо­лез­ни, он был из­бран боль­шин­ством го­ло­сов на­чаль­ни­ком внут­рен­не­го там­бов­ско­го опол­че­ния. Пред­во­ди­тель дво­рян­ства пи­сал ему: «Дол­говре­мен­ная опыт­ность служ­бы Ва­шей и от­лич­ное усер­дие пе­ред пре­сто­лом Рос­сий­ской дер­жа­вы, Ва­ми до­ка­зан­ные, да по­да­дут дво­рян­ству твер­дые спо­со­бы к рев­ност­ным по­дви­гам на поль­зу об­щую, да по­двиг­нут всех к бла­го­де­тель­ным по­жерт­во­ва­ни­ям и да вдох­нут го­тов­ность в серд­це каж­до­го при­нять уча­стие к спа­се­нию Оте­че­ства…». «За бла­го­склон­ное, доб­рое обо мне мне­ние и за честь сде­лан­ную при­но­шу все­по­кор­ней­шую мою бла­го­дар­ность, – от­ве­чал адми­рал. – С от­лич­ным усер­ди­ем и рев­но­стию же­лал бы я при­нять на се­бя сию долж­ность и слу­жить Оте­че­ству, но с край­ним со­жа­ле­ни­ем за бо­лез­нью и ве­ли­кой сла­бо­стью здо­ро­вья при­нять ее на се­бя и ис­пол­нить ни­как не в со­сто­я­нии и не мо­гу». Но, меж­ду тем, вме­сте с тем­ни­ков­ским со­бор­ным про­то­и­е­ре­ем Асин­кри­том Ива­но­вым он устро­ил гос­пи­таль для ра­не­ных, дав день­ги на его со­дер­жа­ние. Две ты­ся­чи руб­лей им бы­ло вне­се­но на фор­ми­ро­ва­ние 1-го Там­бов­ско­го пе­хот­но­го пол­ка. Все, что имел, от­да­вал он «на вос­по­мо­ще­ство­ва­ние ближ­ним, страж­ду­щим от ра­зо­ре­ния злоб­ству­ю­ще­го вра­га…». Еще в 1803 го­ду им бы­ли вне­се­ны два­дцать ты­сяч руб­лей в Опе­кун­ский со­вет Санкт-Пе­тер­бург­ско­го вос­пи­та­тель­но­го до­ма; те­перь он всю сум­му с при­чи­та­ю­щи­ми­ся на нее про­цен­та­ми пе­ре­дал в поль­зу ра­зо­рен­ных вой­ной: «Я дав­но имел же­ла­ние все сии день­ги без изъ­я­тия раз­дать бед­ству­ю­щим и стран­ству­ю­щим, не име­ю­щим жи­лищ, одеж­ды и про­пи­та­ния». Не толь­ко кре­стьяне окрест­ных де­ре­вень и жи­те­ли го­ро­да Тем­ни­ко­ва, но и из от­да­лен­ных мест при­ез­жа­ли к нему мно­гие. С стра­даль­ца­ми, ли­шив­ши­ми­ся иму­ществ, де­лил­ся он тем, что имел; обре­ме­нен­ных скор­бию и уны­ни­ем уте­шал непо­ко­ле­би­мою на­деж­дой на бла­гость Небес­но­го Про­мыс­ла. «Не от­ча­и­вай­тесь! – го­во­рил он. – Сии гроз­ные бу­ри об­ра­тят­ся к сла­ве Рос­сии. Ве­ра, лю­бовь к Оте­че­ству и при­вер­жен­ность к Пре­сто­лу вос­тор­же­ству­ют. Мне немно­го оста­ет­ся жить; не стра­шусь смер­ти, же­лаю толь­ко уви­деть но­вую сла­ву лю­без­но­го Оте­че­ства!»

Оста­ток дней сво­их, по сло­вам то­го же иеро­мо­на­ха На­фа­наи­ла, адми­рал про­вел «крайне воз­дер­жан­но и окон­чил жизнь свою как сле­ду­ет ис­тин­но­му хри­сти­а­ни­ну и вер­но­му сы­ну Свя­той Церк­ви 1817 го­да ок­тяб­ря 2-го дня и по­гре­бен по же­ла­нию его в мо­на­сты­ре под­ле срод­ни­ка его из дво­рян, пер­во­на­чаль­ни­ка оби­те­ли сия иеро­мо­на­ха Фе­о­до­ра по фа­ми­лии Уша­ко­ва же».

От­пе­вал Фе­о­до­ра Фе­о­до­ро­ви­ча в Спа­со-Пре­об­ра­жен­ской церк­ви го­ро­да Тем­ни­ко­ва про­то­и­е­рей Асин­крит Ива­нов, ко­то­рый за день до кон­чи­ны пра­вед­ни­ка, в празд­ник По­кро­ва Пре­свя­той Вла­ды­чи­цы на­шей Бо­го­ро­ди­цы, при­ни­мал его по­след­нюю ис­по­ведь и при­ча­щал Свя­тых Та­ин; ко­гда гроб с те­лом усоп­ше­го адми­ра­ла при боль­шом сте­че­нии на­ро­да был вы­не­сен на ру­ках из го­ро­да, его хо­те­ли по­ло­жить на под­во­ду, но на­род про­дол­жал нести его до са­мой Са­нак­сар­ской оби­те­ли. Там встре­ти­ла бла­го­вер­но­го бо­яри­на Фе­о­до­ра мо­на­стыр­ская бра­тия. Фе­о­дор Фе­о­до­ро­вич был по­гре­бен у сте­ны со­бор­но­го хра­ма, ря­дом с род­ным ему пре­по­доб­ным стар­цем, чтобы быть им от­ныне вме­сте на­ве­ки.

По­сле пра­вед­ной кон­чи­ны Фе­о­до­ра Фе­о­до­ро­ви­ча про­шло по­чти два сто­ле­тия. Его по­движ­ни­че­ская и вы­со­ко­ду­хов­ная жизнь, его доб­ро­де­те­ли не бы­ли за­бы­ты в род­ном оте­че­стве. Его за­ве­та­ми жи­ли рус­ские во­и­ны и фло­то­вод­цы, пра­во­слав­ная рус­ская ар­мия.

Ко­гда на­сту­пи­ли вре­ме­на го­не­ний на Рус­скую Пра­во­слав­ную Цер­ковь, Са­нак­сар­ский мо­на­стырь, где упо­ко­ил­ся Фе­о­дор Фе­о­до­ро­вич, был за­крыт. Ча­сов­ня, вы­стро­ен­ная над мо­ги­лой адми­ра­ла, бы­ла до ос­но­ва­ния раз­ру­ше­на, чест­ные его остан­ки в 1930-е го­ды бы­ли осквер­не­ны без­бож­ни­ка­ми.

В го­ды Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны 1941–1945 го­дов во­ин­ская сла­ва Фе­о­до­ра Фе­о­до­ро­ви­ча Уша­ко­ва бы­ла вспо­мя­ну­та, его имя, на­ря­ду с име­на­ми свя­тых бла­го­вер­ных кня­зей-во­и­нов Алек­сандра Нев­ско­го и Ди­мит­рия Дон­ско­го, вдох­нов­ля­ло к по­дви­гу за­щит­ни­ков Ро­ди­ны. Был учре­жден бо­е­вой ор­ден адми­ра­ла Уша­ко­ва, ко­то­рый стал выс­шей на­гра­дой для во­и­нов-мо­ря­ков.

То­гда же, в 1944 го­ду, воз­ник во­прос о ме­сте по­гре­бе­ния адми­ра­ла Уша­ко­ва. Бы­ла со­зда­на го­судар­ствен­ная ко­мис­сия, ко­то­рая про­из­ве­ла рас­коп­ки на тер­ри­то­рии Са­нак­сар­ско­го мо­на­сты­ря и вскры­тие мо­ги­лы адми­ра­ла Уша­ко­ва у сте­ны со­бор­но­го хра­ма. Чест­ные остан­ки Фе­о­до­ра Фе­о­до­ро­ви­ча ока­за­лись нетлен­ны, что бы­ло от­ме­че­но в со­от­вет­ству­ю­щем до­ку­мен­те ко­мис­сии.

С это­го вре­ме­ни мо­ги­ла Фе­о­до­ра Уша­ко­ва и, как след­ствие, весь Са­нак­сар­ский мо­на­стырь на­хо­ди­лись под при­смот­ром го­судар­ствен­ной вла­сти, что предот­вра­ти­ло раз­ру­ше­ние чти­мой пра­вед­ни­ком оби­те­ли.

В 1991 го­ду Са­нак­сар­ский мо­на­стырь был воз­вра­щен Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви. По­чи­та­ние свя­то­го пра­вед­ни­ка год от го­ду воз­рас­та­ет. На его мо­ги­ле  слу­жат­ся па­ни­хи­ды, мно­го­чис­лен­ные па­лом­ни­ки: ду­хо­вен­ство, мо­на­ше­ству­ю­щие, бла­го­че­сти­вые ми­ряне, сре­ди ко­то­рых ча­сто мож­но ви­деть во­и­нов-мо­ря­ков, – при­хо­дят по­кло­нить­ся Фе­о­до­ру Фе­о­до­ро­ви­чу Уша­ко­ву, рев­ност­но­му слу­жи­те­лю Оте­че­ству и на­ро­ду Бо­жи­е­му, явив­ше­му со­бою ве­ли­кий при­мер во­ин­ской доб­ле­сти, ми­ло­сер­дия и хри­сти­ан­ско­го бла­го­че­стия. 

[/spoiler]

[spoiler]

Свя­тая рав­ноап­о­столь­ная Ма­рия Маг­да­ли­на, од­на из жен-ми­ро­но­сиц, удо­сто­и­лась пер­вой из лю­дей уви­деть Вос­крес­ше­го Гос­по­да Иису­са Хри­ста. Ро­ди­лась она в ме­стеч­ке Маг­да­лы в Га­ли­лее. Жи­те­ли Га­ли­леи от­ли­ча­лись непо­сред­ствен­но­стью, пыл­ко­стью нра­ва и са­мо­от­вер­жен­но­стью. Эти ка­че­ства бы­ли при­су­щи и свя­той Ма­рии Маг­да­лине. С юно­сти она стра­да­ла тяж­ким неду­гом – бес­но­ва­ни­ем (Лк.8:2). Пе­ред При­ше­стви­ем в мир Хри­ста Спа­си­те­ля бес­но­ва­тых бы­ло осо­бен­но мно­го: враг ро­да че­ло­ве­че­ско­го, пред­ви­дя свое близ­кое по­срам­ле­ние, вос­ста­вал на лю­дей со сви­ре­пой си­лой. Через бо­лезнь Ма­рии Маг­да­ли­ны яви­лась сла­ва Бо­жия, са­ма же она об­ре­ла ве­ли­кую доб­ро­де­тель все­це­ло­го упо­ва­ния на во­лю Бо­жию и ни­чем неко­леб­ле­мую пре­дан­ность Гос­по­ду Иису­су Хри­сту. Ко­гда Гос­подь из­гнал из нее семь бе­сов, она, оста­вив все, по­сле­до­ва­ла за Ним.

Свя­тая Ма­рия Маг­да­ли­на сле­до­ва­ла за Хри­стом вме­сте с дру­ги­ми же­на­ми, ис­це­лен­ны­ми Гос­по­дом, про­яв­ляя тро­га­тель­ную за­бо­ту о Нем. Она не оста­ви­ла Гос­по­да по­сле взя­тия Его иуде­я­ми, ко­гда на­ча­ла ко­ле­бать­ся ве­ра в Него бли­жай­ших уче­ни­ков. Страх, по­бу­див­ший к от­ре­че­нию апо­сто­ла Пет­ра, в ду­ше Ма­рии Маг­да­ли­ны был по­беж­ден лю­бо­вью. Она сто­я­ла у Кре­ста вме­сте с Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цей и апо­сто­лом Иоан­ном, пе­ре­жи­вая стра­да­ния Бо­же­ствен­но­го Учи­те­ля и при­об­ща­ясь ве­ли­ко­му го­рю Бо­го­ма­те­ри. Свя­тая Ма­рия Маг­да­ли­на со­про­вож­да­ла Пре­чи­стое Те­ло Гос­по­да Иису­са Хри­ста при пе­ре­не­се­нии Его ко гро­бу в са­ду пра­вед­но­го Иоси­фа Ари­ма­фей­ско­го, бы­ла при Его по­гре­бе­нии (Мф.27:61; Мк.15:47). Слу­жа Гос­по­ду во вре­мя Его зем­ной жиз­ни, она же­ла­ла по­слу­жить Ему и по­сле смер­ти, воз­дав по­след­ние по­че­сти Его Те­лу, ума­стив его, по обы­чаю ев­ре­ев, ми­ром и аро­ма­та­ми (Лк.23:56). Вос­крес­ший Хри­стос по­слал свя­тую Ма­рию с ве­стью от Него к уче­ни­кам, и бла­жен­ная же­на, ли­куя, воз­ве­сти­ла апо­сто­лам о ви­ден­ном – «Хри­стос вос­крес!» Как пер­вая бла­го­вест­ни­ца Хри­сто­ва вос­кре­се­ния, свя­тая Ма­рия Маг­да­ли­на при­зна­на Цер­ко­вью рав­ноап­о­столь­ной. В этом бла­го­ве­стии – глав­ное со­бы­тие ее жиз­ни, на­ча­ло ее апо­столь­ско­го слу­же­ния.

По пре­да­нию, она бла­го­вест­во­ва­ла не толь­ко в Иеру­са­ли­ме. Свя­тая Ма­рия Маг­да­ли­на от­пра­ви­лась в Рим и ви­де­ла им­пе­ра­то­ра Ти­ве­рия (14–37). Из­вест­ный сво­им же­сто­ко­сер­ди­ем им­пе­ра­тор вы­слу­шал свя­тую Ма­рию, ко­то­рая рас­ска­за­ла ему о жиз­ни, чу­де­сах и уче­нии Хри­ста, о Его непра­вед­ном осуж­де­нии иуде­я­ми, о ма­ло­ду­шии Пи­ла­та. За­тем она под­нес­ла ему крас­ное яй­цо со сло­ва­ми «Хри­стос вос­крес!» С этим по­ступ­ком свя­той Ма­рии Маг­да­ли­ны свя­зы­ва­ют пас­халь­ный обы­чай да­рить друг дру­гу крас­ные яй­ца (яй­цо, сим­вол та­ин­ствен­ной жиз­ни, вы­ра­жа­ет ве­ру в гря­ду­щее об­щее Вос­кре­се­ние).

За­тем свя­тая Ма­рия от­пра­ви­лась в Ефес (Ма­лая Азия). Здесь она по­мо­га­ла свя­то­му апо­сто­лу и еван­ге­ли­сту Иоан­ну Бо­го­сло­ву в его про­по­ве­ди. Здесь же она, по пре­да­нию Церк­ви, пре­ста­ви­лась и бы­ла по­гре­бе­на. В IX ве­ке при им­пе­ра­то­ре Льве VI Фило­со­фе (886–912) нетлен­ные мо­щи свя­той Ма­рии Маг­да­ли­ны бы­ли пе­ре­не­се­ны из Ефе­са в Кон­стан­ти­но­поль. По­ла­га­ют, что во вре­мя кре­сто­вых по­хо­дов они бы­ли уве­зе­ны в Рим, где и по­ко­и­лись в хра­ме во имя свя­то­го Иоан­на Ла­те­ран­ско­го. Па­па Рим­ский Го­но­рий III (1216–1227) освя­тил этот храм во имя свя­той рав­ноап­о­столь­ной Ма­рии Маг­да­ли­ны. Часть ее мо­щей на­хо­дит­ся во Фран­ции, в Про­ва­же близ Мар­се­ля, где так­же воз­двиг­нут храм, по­свя­щен­ный свя­той Ма­рии Маг­да­лине. Ча­сти свя­тых мо­щей рав­ноап­о­столь­ной Ма­рии Маг­да­ли­ны хра­нят­ся в раз­лич­ных мо­на­сты­рях Свя­той Го­ры Афон и в Иеру­са­ли­ме. Мно­го­чис­лен­ные па­лом­ни­ки Рус­ской Церк­ви, по­се­ща­ю­щие эти свя­тые ме­ста, бла­го­го­вей­но по­кло­ня­ют­ся ее свя­тым мо­щам.

[/spoiler]

[spoiler]

На бе­ре­гу Ге­ни­са­рет­ско­го озе­ра меж­ду го­ро­да­ми Ка­пер­на­у­мом и Ти­ве­ри­а­дой рас­по­ла­гал­ся неболь­шой го­род Маг­да­ла, остат­ки ко­то­ро­го уце­ле­ли до на­ших дней. Те­перь на его ме­сте сто­ит лишь неболь­шой по­се­лок Мед­ждель.

В Маг­да­ле ко­гда-то ро­ди­лась и вы­рос­ла жен­щи­на, имя ко­то­рой на­ве­ки во­шло в еван­гель­скую ис­то­рию. Еван­ге­лие ни­че­го не по­вест­ву­ет нам о юных го­дах Ма­рии, но Пре­да­ние со­об­ща­ет, что Ма­рия из Маг­да­лы бы­ла мо­ло­да, кра­си­ва и ве­ла греш­ную жизнь. В Еван­ге­лии го­во­рит­ся, что Гос­подь из­гнал из Ма­рии семь бе­сов. С мо­мен­та ис­це­ле­ния Ма­рия на­ча­ла но­вую жизнь. Она ста­ла вер­ной уче­ни­цей Спа­си­те­ля.

Еван­ге­лие по­вест­ву­ет, что Ма­рия Маг­да­ли­на сле­до­ва­ла за Гос­по­дом, ко­гда Он с апо­сто­ла­ми про­хо­дил по го­ро­дам и се­ле­ни­ям Иудеи и Га­ли­леи с про­по­ве­дью Цар­ствия Бо­жия. Вме­сте с бла­го­че­сти­вы­ми жен­щи­на­ми – Иоан­ной, же­ной Ху­зы (до­мо­пра­ви­те­ля Иро­до­ва), Су­сан­ной и дру­ги­ми она слу­жи­ла Ему от име­ний сво­их (Лк.8:1-3) и, несо­мнен­но, раз­де­ля­ла с апо­сто­ла­ми бла­го­вест­ни­че­ские тру­ды, в осо­бен­но­сти сре­ди жен­щин. Оче­вид­но, ее вме­сте с дру­ги­ми жен­щи­на­ми име­ет в ви­ду еван­ге­лист Лу­ка, рас­ска­зы­вая, что в мо­мент ше­ствия Хри­ста на Гол­го­фу, ко­гда по­сле би­че­ва­ния Он нес на Се­бе тя­же­лый Крест, из­не­мо­гая под его тя­же­стью, жен­щи­ны шли за Ним, пла­ча и ры­дая, а Он уте­шал их. Еван­ге­лие по­вест­ву­ет, что Ма­рия Маг­да­ли­на на­хо­ди­лась и на Гол­го­фе в мо­мент рас­пя­тия Гос­по­да. Ко­гда все уче­ни­ки Спа­си­те­ля раз­бе­жа­лись, она бес­страш­но оста­ва­лась у Кре­ста вме­сте с Бо­го­ро­ди­цей и апо­сто­лом Иоан­ном.

Еван­ге­ли­сты пе­ре­чис­ля­ют сре­ди сто­яв­ших у Кре­ста еще и мать апо­сто­ла Иа­ко­ва Мень­ше­го, и Са­ло­мию, и дру­гих жен­щин, сле­до­вав­ших за Гос­по­дом от са­мой Га­ли­леи, но все на­зы­ва­ют пер­вой Ма­рию Маг­да­ли­ну, а апо­стол Иоанн, кро­ме Бо­го­ма­те­ри, упо­ми­на­ет толь­ко ее и Ма­рию Клео­по­ву. Это го­во­рит о том, на­сколь­ко вы­де­ля­лась она из сре­ды всех жен­щин, окру­жав­ших Спа­си­те­ля.

Она бы­ла вер­на Ему не толь­ко в дни Его сла­вы, но и в мо­мент Его край­не­го уни­чи­же­ния и по­ру­га­ния. Она, как по­вест­ву­ет еван­ге­лист Мат­фей, при­сут­ство­ва­ла и при по­гре­бе­нии Гос­по­да. На ее гла­зах Иосиф с Ни­ко­ди­мом внес­ли в гроб­ни­цу Его без­ды­хан­ное те­ло. На ее же гла­зах они за­ва­ли­ли боль­шим кам­нем вход в пе­ще­ру, ку­да за­шло Солн­це жиз­ни…

Вер­ная за­ко­ну, в ко­то­ром бы­ла вос­пи­та­на, Ма­рия вме­сте с дру­ги­ми жен­щи­на­ми пре­бы­ла весь по­сле­ду­ю­щий день в по­кое, ибо ве­лик был день той суб­бо­ты, сов­па­дав­ший в тот год с празд­ни­ком пас­хи. Но все же пред на­ступ­ле­ни­ем дня по­коя жен­щи­ны успе­ли за­па­сти аро­ма­ты, чтобы в пер­вый день неде­ли прий­ти на рас­све­те к мо­ги­ле Гос­по­да и Учи­те­ля и по обы­чаю иуде­ев по­ма­зать Его те­ло по­гре­баль­ны­ми аро­ма­та­ми.

На­до по­ла­гать, что, сго­во­рив­шись ид­ти в пер­вый день неде­ли ко Гро­бу ра­но утром, свя­тые жен­щи­ны, разой­дясь в пят­ни­цу ве­че­ром по сво­им до­мам, не име­ли воз­мож­но­сти встре­тить­ся друг с дру­гом в день суб­бот­ний, и как толь­ко за­брез­жил свет сле­ду­ю­ще­го дня, по­шли к гроб­ни­це не сов­мест­но, а каж­дая из сво­е­го до­ма.

Еван­ге­лист Мат­фей пи­шет, что жен­щи­ны при­шли ко гро­бу на рас­све­те или, как вы­ра­жа­ет­ся еван­ге­лист Марк, весь­ма ра­но, при вос­хо­де солн­ца; еван­ге­лист Иоанн, как бы до­пол­няя их, го­во­рит, что Ма­рия при­шла ко гро­бу на­столь­ко ра­но, что еще бы­ло тем­но. Ви­ди­мо, она с нетер­пе­ни­ем жда­ла окон­ча­ния но­чи, но, не до­ждав­шись рас­све­та, ко­гда еще кру­гом ца­ри­ла тьма, по­бе­жа­ла ту­да, где ле­жа­ло те­ло Гос­по­да.

Итак, Ма­рия при­шла ко гро­бу од­на. Уви­дев ка­мень от­ва­лен­ным от пе­ще­ры, она в стра­хе по­спе­ши­ла ту­да, где жи­ли са­мые близ­кие апо­сто­лы Хри­ста – Петр и Иоанн. Услы­шав стран­ную весть о том, что Гос­по­да унес­ли из гро­ба, оба апо­сто­ла по­бе­жа­ли ко гро­бу и, уви­дев пе­ле­ны и свер­ну­тый плат, изу­ми­лись. Апо­сто­лы ушли и ни­ко­му ни­че­го не ска­за­ли, а Ма­рия сто­я­ла око­ло вхо­да в мрач­ную пе­ще­ру и пла­ка­ла. Здесь, в этом тем­ном гро­бе, еще так недав­но без­ды­хан­ным ле­жал ее Гос­подь. Же­лая убе­дить­ся, что гроб дей­стви­тель­но пуст, она по­до­шла к нему – и здесь силь­ный свет вне­зап­но оси­ял ее. Она уви­де­ла двух Ан­ге­лов в бе­лых оде­я­ни­ях, си­дя­щих од­но­го у гла­вы, а дру­го­го у ног, где бы­ло по­ло­же­но те­ло Иису­со­во. Услы­шав во­прос: «Жен­щи­на, что ты пла­чешь?» – она от­ве­ти­ла те­ми же сло­ва­ми, ко­то­рые толь­ко что ска­за­ла апо­сто­лам: «Унес­ли Гос­по­да мо­е­го, и не знаю, где по­ло­жи­ли Его». Ска­зав это, она по­вер­ну­лась и в этот мо­мент уви­де­ла Иису­са Вос­крес­ше­го, сто­я­ще­го око­ло гро­ба, но не узна­ла Его.

Он спро­сил Ма­рию: «Жен­щи­на, что ты пла­чешь, Ко­го ищешь?» Она же, ду­мая, что ви­дит са­дов­ни­ка, от­ве­ча­ла: «Гос­по­дин, ес­ли ты вы­нес Его, ска­жи, где ты по­ло­жил Его, и я возь­му Его».

Но в этот мо­мент она узна­ла го­лос Гос­по­да, го­лос, ко­то­рый был зна­ком с то­го са­мо­го дня, как Он ис­це­лил ее. Этот го­лос она слы­ша­ла в те дни, в те го­ды, ко­гда вме­сте с дру­ги­ми бла­го­че­сти­вы­ми жен­щи­на­ми хо­ди­ла за Гос­по­дом по всем го­ро­дам и ве­сям, где раз­да­ва­лась Его про­по­ведь. Из гру­ди ее вы­рвал­ся ра­дост­ный крик: «Рав­ву­ни!», что зна­чит «Учи­тель».

Ува­же­ние и лю­бовь, неж­ность и глу­бо­кое по­чте­ние, чув­ство при­зна­тель­но­сти и при­зна­ние Его пре­вос­ход­ства как ве­ли­ко­го Учи­те­ля – все сли­лось в од­ном этом воз­гла­се. Она боль­ше ни­че­го не мог­ла ска­зать и бро­си­лась к но­гам сво­е­го Учи­те­ля, чтобы омыть их сле­за­ми ра­до­сти. Но Гос­подь ска­зал ей: «Не при­ка­сай­ся ко Мне, ибо Я еще не вос­шел к От­цу Мо­е­му; а иди к бра­тьям Мо­им и ска­жи им: «Вос­хо­жу к От­цу Мо­е­му и От­цу ва­ше­му и к Бо­гу Мо­е­му и Бо­гу ва­ше­му».

Она при­шла в се­бя и сно­ва по­бе­жа­ла к апо­сто­лам, чтобы ис­пол­нить во­лю По­слав­ше­го ее на про­по­ведь. Сно­ва вбе­жа­ла она в дом, где еще пре­бы­ва­ли в смя­те­нии Апо­сто­лы, и воз­ве­сти­ла им ра­дост­ную весть: «Ви­де­ла Гос­по­да!» Это бы­ла пер­вая в ми­ре про­по­ведь о Вос­кре­се­нии.

Апо­сто­лы долж­ны бы­ли бла­го­вест­во­вать ми­ру, а она бла­го­вест­во­ва­ла са­мим апо­сто­лам…

Свя­щен­ное Пи­са­ние не по­вест­ву­ет нам о жиз­ни Ма­рии Маг­да­ли­ны по Вос­кре­се­нии Хри­сто­вом, но мож­но не со­мне­вать­ся, что ес­ли в страш­ные ми­ну­ты рас­пя­тия Хри­ста она бы­ла у под­но­жия Его Кре­ста с Его Пре­чи­стою Ма­те­рью и Иоан­ном, то несо­мнен­но, что она пре­бы­ва­ла с ни­ми же и все бли­жай­шее вре­мя по вос­кре­се­нии и воз­не­се­нии Гос­по­да. Так, свя­той Лу­ка в кни­ге Де­я­ний апо­столь­ских пи­шет, что все апо­сто­лы еди­но­душ­но пре­бы­ва­ли в мо­лит­ве и мо­ле­нии с неко­то­ры­ми же­на­ми и Ма­ри­ею, Ма­те­рью Иису­са, и с бра­тья­ми Его.

Свя­щен­ное Пре­да­ние по­вест­ву­ет, что ко­гда апо­сто­лы разо­шлись из Иеру­са­ли­ма на про­по­ведь во все кон­цы ми­ра, то вме­сте с ни­ми по­шла на про­по­ведь и Ма­рия Маг­да­ли­на. От­важ­ная жен­щи­на, серд­це ко­то­рой бы­ло пол­но вос­по­ми­на­ний о Вос­крес­шем, оста­ви­ла род­ной край и от­пра­ви­лась с про­по­ве­дью в язы­че­ский Рим. И вез­де она воз­ве­ща­ла лю­дям о Хри­сте и Его уче­нии, а ко­гда мно­гие не ве­ри­ли, что Хри­стос вос­крес, она по­вто­ря­ла им то же, что ска­за­ла в свет­лое утро Вос­кре­се­ния апо­сто­лам: «Я ви­де­ла Гос­по­да». С этой про­по­ве­дью она обо­шла всю Ита­лию.

Пре­да­ние го­во­рит, что в Ита­лии Ма­рия Маг­да­ли­на яви­лась к им­пе­ра­то­ру Ти­ве­рию (14–37) и бла­го­вест­во­ва­ла ему о Хри­сте Вос­крес­шем. По пре­да­нию, она при­нес­ла ему крас­ное яй­цо как сим­вол Вос­кре­се­ния, сим­вол но­вой жиз­ни, со сло­ва­ми: «Хри­стос Вос­крес!» За­тем она рас­ска­за­ла им­пе­ра­то­ру о том, что в его про­вин­ции Иудее был без­вин­но осуж­ден Иисус Га­ли­ле­я­нин, муж свя­той, тво­рив­ший чу­де­са, силь­ный пред Бо­гом и все­ми людь­ми, каз­нен по на­ве­там иудей­ских пер­во­свя­щен­ни­ков, и при­го­вор утвер­дил на­зна­чен­ный Ти­ве­ри­ем про­ку­ра­тор Пон­тий Пи­лат.

Ма­рия по­вто­ри­ла сло­ва апо­сто­лов, что уве­ро­вав­шие во Хри­ста ис­куп­ле­ны от су­ет­ной жиз­ни не тлен­ным се­реб­ром или зо­ло­том, но дра­го­цен­ной кро­вью Хри­ста как непо­роч­но­го и чи­сто­го Агн­ца.

Бла­го­да­ря Ма­рии Маг­да­лине обы­чай да­рить друг дру­гу пас­халь­ные яй­ца в день Свет­ло­го Хри­сто­ва Вос­кре­се­ния рас­про­стра­нил­ся меж­ду хри­сти­а­на­ми все­го ми­ра. В од­ном древ­нем ру­ко­пис­ном гре­че­ском уста­ве, на­пи­сан­ном на пер­га­мен­те, хра­ня­щем­ся в биб­лио­те­ке мо­на­сты­ря свя­той Ана­ста­сии близ Фес­са­ло­ник (Со­лу­ня), по­ме­ще­на мо­лит­ва, чи­та­е­мая в день Свя­той Пас­хи на освя­ще­ние яиц и сы­ра, в ко­то­рой ука­зы­ва­ет­ся, что игу­мен, раз­да­вая освя­щен­ные яй­ца, го­во­рит бра­тии: «Так мы при­ня­ли от свя­тых от­цов, ко­то­рые со­хра­ни­ли сие обык­но­ве­ние от са­мых вре­мен апо­столь­ских, ибо свя­тая рав­ноап­о­столь­ная Ма­рия Маг­да­ли­на пер­вая по­ка­за­ла ве­ру­ю­щим при­мер се­го ра­дост­но­го жерт­во­при­но­ше­ния».

Ма­рия Маг­да­ли­на про­дол­жа­ла свое бла­го­ве­стие в Ита­лии и в са­мом го­ро­де Ри­ме. Оче­вид­но, имен­но ее име­ет в ви­ду апо­стол Па­вел в сво­ем По­сла­нии к Рим­ля­нам (Рим.16:6), где вме­сте с про­чи­ми по­движ­ни­ка­ми про­по­ве­ди еван­гель­ской упо­ми­на­ет Ма­рию (Ма­ри­ам), ко­то­рая, как он вы­ра­жа­ет­ся, «мно­го по­тру­ди­лась для нас». Оче­вид­но, они без­за­вет­но слу­жи­ли Церк­ви и сво­и­ми сред­ства­ми, и сво­и­ми тру­да­ми, под­вер­га­ясь опас­но­стям, и раз­де­ля­ла с апо­сто­ла­ми тру­ды про­по­вед­ни­че­ства.

По цер­ков­но­му же пре­да­нию она про­бы­ла в Ри­ме до при­бы­тия ту­да апо­сто­ла Пав­ла и еще два го­да спу­стя по­сле от­бы­тия его из Ри­ма по­сле пер­во­го су­да над ним. Из Ри­ма свя­тая Ма­рия Маг­да­ли­на уже в пре­клон­ном воз­расте пе­ре­се­ли­лась в Ефес, где неустан­но тру­дил­ся свя­той апо­стол Иоанн, ко­то­рый с ее слов на­пи­сал 20-ю гла­ву сво­е­го Еван­ге­лия. Там за­кон­чи­ла свя­тая зем­ную жизнь и бы­ла по­гре­бе­на.

Ее свя­тые мо­щи бы­ли в IХ ве­ке пе­ре­не­се­ны в сто­ли­цу Ви­зан­тий­ской им­пе­рии – Кон­стан­ти­но­поль и по­ло­же­ны в хра­ме мо­на­сты­ря во имя свя­то­го Ла­за­ря. В эпо­ху кре­сто­вых по­хо­дов они бы­ли пе­ре­не­се­ны в Ита­лию и по­ло­же­ны в Ри­ме под ал­та­рем Ла­те­ран­ско­го со­бо­ра. Часть мо­щей Ма­рии Маг­да­ли­ны на­хо­дит­ся во Фран­ции близ Мар­се­ля, где над ни­ми у под­но­жия кру­той го­ры воз­двиг­нут в честь ее ве­ли­ко­леп­ный храм.

Пра­во­слав­ная Цер­ковь свя­то чтит па­мять свя­той Ма­рии Маг­да­ли­ны – жен­щи­ны, при­зван­ной Са­мим Гос­по­дом от тьмы к све­ту и от вла­сти са­та­ны к Бо­гу.

[/spoiler]